Жрец двух богинь - Василий Горъ

паузы ответила девушка и запечатала мне рот своей ладошкой: — Нет, разумом я понимаю, что ты принял меня даже такой, какой я была, и дружишь без стилета в рукаве, но душа все равно требует ясности! И отнюдь не с твоей стороны: я хочу, чтобы ты заглянул в мое прошлое, увидел все то, из-за чего я нарушила единожды данное слово, и либо осознанно принял решение сохранить имеющиеся отношения, либо отобрал у меня надежду на будущее рядом с вами.

Несмотря на не очень приятную тему разговора, никакого особого надрыва в ее голосе не чувствовалось, поэтому я пообещал выслушать все то, что она сочтет нужным рассказать. Хотя заранее уверен, что ничего из услышанного не изменит моего отношения.

Лауда благодарно потерлась щекой о мое плечо и криво усмехнулась:

— Помнишь, я говорила, что мой отец — воин и по воспитанию, и по духу? Так вот, как оказалось, войны, в которых он участвовал, и десятки городов, взятые им на копье, изменили его восприятие этого понятия не в лучшую сторону. Если для меня воин — это, прежде всего, защитник, то для него почему-то мужчина! А женщины — всего лишь добыча. Или награда, взятая согласно Праву Сильного…

Как я понял из дальнейшего рассказа принцессы, Анзор Грозный относил к понятию «женщина» абсолютно всех, не делая исключений даже для своей жены. И относился к ней ненамного лучше, чем к тем, кого брал во взятых на копье городах. Но… только в тот период, пока она рожала ему сыновей. А со дня появления на свет Лауды возненавидел, ибо считал, что у настоящих мужчин девочки рождаться не должны.

Определенные причины для подобной уверенности у него были — многочисленные фаворитки, которых он покрывал, с завидной регулярностью рожали ему мальчишек. Точнее, приносили показывать только их. А девочек прятали, прекрасно зная, что он от них не в восторге. В общем, появление на свет второй законной дочери, Юммилии, он воспринял, как неожиданный удар в пах. И отомстил. Жене. Быстренько сведя ее могилу.

Наказывать младшую дочку за «грехи» матери счел несправедливым, но особой любви к ней не проявлял. И никак не мог определиться со своим отношением к старшей: то, что она сильно походила на мать статью и лицом, вызывало ненависть, а невероятное упорство в постижении искусства владения мечом — уважение. В какой-то момент эта двойственность настолько надоела, что он решил проблему «так, как полагается воину» — начал выковывать из Лауды живое оружие. И дал сыновьям команду почаще испытывать девочку на излом, дабы она постепенно перековалась из «заготовки» в «настоящий клинок»!

Честно говоря, слушая описания того, как они это делали, я долго не мог понять, как Амата смогла признать этого мужчину достойным божественной помощи! Но после того, как заставил себя посмотреть на ситуацию со стороны и без лишних эмоций, пришел к выводу, что Милосердная поступила верно — оказав помощь венценосному ублюдку, она ЗАБРАЛА у него целых двадцать весен жизни и возможность ее продления, заодно выведя его старшую дочь из-под удара. Поэтому дальнейший рассказ Лауды я слушал значительно спокойнее:

— Незадолго до того, как мне исполнилось четырнадцать весен, отец решил, что выковываемый клинок должен признавать лишь руку хозяина, и подошел к решению этой проблемы со свойственным ему хитроумием. Выполняя полученное распоряжение, глава Тайной службы где-то нашел бродячего Светоча Благочестивого и приволок во дворец. А отец пообещал пленнику свободу в обмен на два Очищения. Тот, конечно же, согласился, и половинку с небольшим вбивал в головы двух молодых дворян из хиреющих родов то, что требовалось «владельцу выковываемого клинка». После чего умер, ибо держать слово, данное врагу, отец считает необязательным. А через несколько дней дворяне-марионетки «совершенно случайно» забрели в коридор, ведущий в мои покои, в тот момент, когда я возвращалась с тренировки…

Как ни брыкалась девушка, но справиться с двумя высоченными и тяжеленными мужчинами, да еще и бросившимися на нее из-за портьеры, Лауда не смогла. Поэтому через считанные мгновения оказалась в какой-то темной комнате, со всего маха рухнула спиной на пол и продолжила сражаться за свою честь. Но тот самый момент, когда один из насильников стал ее душить, а второй разорвал платье, в комнату ворвался Грозный и спас дочь от бесчестья. Надо ли говорить, что в этот момент «живое оружие» приняло на себя первый долг жизни?

Второй долг жизни был навязан приблизительно так же — Анзор придумал ловушку, Лауда в нее вляпалась и выжила «только благодаря отцу». Поэтому зауважала его еще сильнее и была готова на все, чтобы воздать ему добром за добро.

— Вот и воздала… — горько подытожила она, закончив описывать все грани своего отношения к Грозному после несостоявшейся «попытки похищения». — Согласилась заменить Юмми. И шла к неминуемой смерти, как корова на бойню. До тех пор, пока не поняла, что заберу с собой не только тебя, по долгу Служения готового к смерти, но и Мегги, которая всю жизнь дарила миру только добро! Слава Амате, оба пережитых мною Суда все еще горели в памяти, поэтому я попробовала взвесить на весах слово, данное отцу, и слово, данное тебе.

— «Мечтаю, чтобы ты почувствовал, что я тебя никогда не подведу»? — по памяти процитировал я.

Девушка утвердительно кивнула и мелко-мелко задрожала:

— А когда поняла, что стану клятвопреступницей в любом случае, выбрала сторону, к которой приросла душа. И успокоила себя тем, что даже если вы меня не поймете, то все равно останетесь жить, а отец потеряет не так уж и много — одну из абсолютно ненужных дочерей.

Я ласково провел по ее волосам и неожиданно для самого себя выдохнул:

— Ты выбрала родственную душу. Я когда-то сделал куда большее…

Лауда застыла.

— У меня была сестра-близнец. Тоненькая, как хворостинка, с огромными голубыми глазами и добрая, как Амата. Каждое утро она врывалась в мою спальню, распахивала окно и улыбалась Дайру. А его лучи, запутавшись в буйной копне очень светлых волос, превращали Райяту в маленький, но невероятно красивый одуванчик…

Прошлое, о котором я не рассказывал никому и никогда, рвалось наружу, как гвозди из матерчатого мешка. Я делился воспоминаниями о мерных кольцах, проведенных с сестричкой в засадном «гнезде» на старом дубе, о том, как закрывал ее собой от взбесившегося кобеля, как вместе с ней пришивал оторвавшуюся ногу старой тряпичной кукле, как выслушивал немудреные детские тайны и как посвящал ее в свои.

Заново проживать те счастливые