Оттепель - Роман Смирнов

Четыре месяца против трёх недель.

Гальдер положил карандаш. Решение было очевидным с того момента, как он начал считать, и считать он начал в шесть утра, и три часа проверял его с разных сторон, и каждая сторона давала тот же ответ: север. 11-я танковая идёт к Клюге. Клейст будет отступать. Никополь, возможно, будет потерян. Марганец — проблема, но проблема отложенная, а отложенная проблема — это проблема, которую можно решить позже, другими средствами, если армия цела. Если армия не цела — решать нечего и некому.

Телефон зазвонил снова. Девять сорок одна. Клюге.

— Герр генерал-полковник! — голос Клюге был на полтона выше, чем у Клейста, и полутон выдавал человека, который не просит, а требует. — Русские прорвали первую и вторую линии на Двине. Плацдарм расширяется. 32-я пехотная потеряла до трети состава, полк 253-й отходит. Я не могу удержать фланг без танков.

— Вы их получите, — сказал Гальдер.

Пауза. Клюге не ожидал ответа в первом предложении. Он готовил аргументы, цифры, карту — и ни один не понадобился.

— Когда? — спросил Клюге.

— 11-я танковая выходит из Бобруйска сегодня. Маршрут — через Минск, Молодечно, Полоцк. Неделя, если дороги держат. Десять дней — если мосты придётся усиливать. Ваша задача — удержать плацдарм в нынешних границах до подхода дивизии. Не отбросить русских, не контратаковать — удержать. Когда подойдёт 11-я, мы ударим по основанию плацдарма с юго-запада, отрежем мосты и сбросим их обратно за Двину. Задача ясна?

— Ясна.

— И ещё одно, — сказал Гальдер. — Ни одного батальона с центрального участка. Рокоссовский стоит тихо, но Рокоссовский — не дурак. Если он увидит, что вы сняли батальон, он ударит на следующий день. Центр — неприкосновенен.

— Понял.

Клюге повесил трубку. Гальдер — тоже. Потом снял снова и попросил соединить с Клейстом.

Разговор с Клейстом был коротким. Гальдер говорил ровно, без извинений и без объяснений, потому что Клейст не нуждался ни в том, ни в другом: он был солдат, и между солдатами слово «нет» не требует обоснования, когда оба понимают обстановку.

— 11-я идёт на север. К вам — ничего. Отводите. Рубеж за рубежом, как делали до сих пор. Если Никополь не удержите — оставьте. Эвакуируйте оборудование заводов, взорвите шахты, уходите на линию Кривой Рог — Днепропетровск. Сократите фронт, уплотнитесь. Держитесь до зимы. К зиме решим.

— Понял, — сказал Клейст. И добавил, потому что не мог не добавить: — Марганец.

— Знаю, — сказал Гальдер. — Это моя ответственность.

Положил трубку и подошёл к окну, отдёрнул штору. Озеро за окном было серое, с рябью от ветра, и сосны на том берегу стояли тёмные, неподвижные, и утка плыла по воде, оставляя след, который расходился двумя линиями и таял.

Гальдер смотрел на утку. Потом отвернулся, задёрнул штору и сел писать приказ.

«Командиру 11-й танковой дивизии. Немедленно. Совершенно секретно. Дивизии выступить из района Бобруйска маршрутом Минск — Молодечно в район Полоцка. Начало движения — 12:00 7 сентября. Марш совершать скрытно, ночными переходами, дневной отдых в лесных массивах. Задача — по прибытии.»

Подписал. Передал адъютанту для шифрования.

Адъютант взял приказ и вышел, и Гальдер остался один в кабинете, с картой, на которой два красных кружка росли одновременно, и с решением, которое было правильным, и с последствиями, которые были неизбежны. Клейст отступит. Никополь падёт через две-три недели. Промышленность потеряет марганец. Шпеер позвонит, и Бек спросит, и нужно будет объяснить, и объяснение будет простым: двести тысяч человек группы армий «Центр» стоят дороже, чем никопольский марганец, и если через четыре месяца не из чего будет делать броню, — это задача Шпеера, а если через три недели двести тысяч попадут в котёл, — это задача, которую не решит никто.

Гальдер открыл следующую папку. Сводка потерь за август: восточный фронт — одиннадцать тысяч шестьсот убитых, тридцать две тысячи раненых, две тысячи пропавших без вести. Пополнение — восемь тысяч. Дефицит — пять тысяч шестьсот. Каждый месяц дефицит, и дефицит растёт, и каждый месяц дивизии становятся тоньше, и тонкое не значит слабое, но значит хрупкое, и хрупкое ломается не от удара, а от усталости, и усталость — это то, чего нет в сводках, но что есть в глазах каждого солдата, приезжающего в отпуск, и в письмах, которые читает цензура, и в молчании, которое стоит в казармах после отбоя.

Русские теряли больше. Разведка это подтверждала: пленные, подсчёты трупов на поле боя. Но русских было больше, и у русских за спиной была Сибирь, и Сибирь рожала солдат быстрее, чем Гальдер мог их убивать, и арифметика эта, простая, как таблица умножения, говорила то, о чём не говорили вслух: войну на истощение Германия проиграет. Не завтра, не через год, но проиграет, и вопрос не в том, проиграет ли, а в том, на каких условиях, и условия зависели от того, сколько армии останется к моменту, когда Бек решит торговаться.

Но Бек пока не торговался. Бек ждал. Чего — Гальдер не знал, и знать это было не его делом: его дело — чтобы армия была, когда Бек решит.

Гальдер убрал папку в стопку и взялся за карту.

Глава 36

Кульминация

I

Семнадцатого сентября рота Дроздова стояла в четырнадцати километрах от Никополя и никуда не двигалась.

Дроздов сидел на дне траншеи, которую его люди выкопали позавчера и которая уже выглядела обжитой: ниши в стенах, накат из жердей и земли над командным пунктом, печка из двух кирпичей и снарядной гильзы. Сентябрь в степи — днём ещё тепло, ночью уже холодно, и разница между днём и ночью — двадцать градусов, и в эти двадцать градусов умещается то, чего не было летом: роса, от которой мокнет шинель, туман по утрам, в котором немецкие снайперы работают хуже, зато миномётчики лучше, потому что миномёту всё равно, есть туман или нет.

Рота — шестьдесят три человека. Из ста сорока двух, с которыми Дроздов поднялся двадцать девятого июля, осталось шестьдесят три. Остальные — убиты, ранены, эвакуированы, и ещё четверо — больны, дизентерия, грязная вода из колодцев, которые немцы при отходе засыпали дохлыми собаками. Пополнение пришло один раз, в середине августа: тридцать человек, из них двадцать — из госпиталей, вернувшиеся после ранений, и десять — свежие, необстрелянные, которые к сентябрю стали обстрелянными, а двое из десяти — убитыми.

Чебыкин был жив. Рука зажила, рубец от