Оттепель - Роман Смирнов

плеча до локтя, подвижность восстановилась не полностью — левая рука не поднималась выше уха, — но Чебыкин был левша и стрелял правой, и для автомата левая рука нужна только чтобы держать цевьё, а держать цевьё можно и с рубцом.

Впереди, за полосой ничейной земли в четыреста метров, стояли немцы. Новая линия, шестая за семь недель, и эта линия была не похожа на предыдущие: не наспех, не за ночь, а капитально, с бетонными колпаками для пулемётов, с минными полями в три ряда, с проволокой на бетонных столбах. Клейст готовил её заранее, пока передовые части отступали рубеж за рубежом: сапёрные батальоны работали здесь с августа, и работа их была видна невооружённым глазом, и глаз этот говорил одно — здесь не пройдём.

Дроздов это видел. Комбат Зуев видел тоже. Комдив, вероятно, тоже знал. Артиллерия, которая в июле била по каждому рубежу двадцатиминутной подготовкой, к сентябрю израсходовала две трети боекомплекта, и подвоз не успевал: дороги — степные грунтовки, разбитые танками и грузовиками до состояния пыли летом и грязи осенью, и каждый снаряд, доехавший от станции до батареи, проделывал путь в сорок километров по этой пыли на полуторке, которая жрала бензин и ломала рессоры.

Наступление не остановили приказом. Оно остановилось само — как останавливается машина, у которой кончился бензин: не сразу, а с подёргиванием, с последними рывками, с надеждой, что хватит ещё на километр, и ещё, и ещё, пока не встала. Последняя атака была одиннадцатого сентября, силами двух батальонов, на участке в полтора километра. Прошли триста метров. Упёрлись в минное поле. Потеряли сорок человек. Отошли.

После этого тишина. Та самая, знакомая по зиме: позиционная, с постреливанием, с миномётными обстрелами по расписанию, с разведками боем раз в неделю, ни к чему не приводящими. Война, в которой карта не двигается, а люди — двигаются, но только по траншеям, от блиндажа к блиндажу, от завтрака к обеду, от обеда к ужину, и каждый день одинаков, и каждый день — три-четыре убитых на полк, от снайперов и мин.

Четырнадцать километров до Никополя. Дроздов видел его в бинокль — трубы, крыши, терриконы марганцевых шахт. Четырнадцать километров, шесть рядов проволоки и три минных поля. С тем, что у роты осталось — шестьдесят три человека, два пулемёта, ни одного миномёта, — эти четырнадцать километров были так же далеки, как Берлин.

II

На Двине Лыков стоял и не двигался тоже.

Одиннадцатая танковая дивизия прибыла на десятый день — дороги от Бобруйска через Минск до Полоцка оказались хуже, чем рассчитывал Гальдер: мосты не держали тяжёлые танки, сапёры усиливали по два моста в день, и каждый усиленный мост — сутки задержки. Но на десятый день — пятнадцатого сентября — семьдесят два танка были на месте, и шестнадцатого ударили по южному краю плацдарма, от Полоцкого шоссе, во фланг, и удар этот был такой, какого Лыков не видел: танки выходили из леса линией, на пятидесяти метрах друг от друга, и за танками шла пехота, и пехота была свежая, не потрёпанная, в касках и полном снаряжении.

Батальон Лыкова принял удар на четвёртом километре плацдарма. Противотанковых пушек у него было две, обе сорокапятки, и Лыков знал им цену: в лоб средний танк не возьмут, только в борт, с трёхсот метров, если повезёт. Первый танк вышел из леса прямо на позицию второй роты, и расчёт Серова — наводчик, заряжающий, подносчик — подпустил его на двести и ударил в борт, под башню, и снаряд прошёл, и танк встал, и из люка полез дым, и экипаж полез за дымом, и Серов дал второй, по следующему, и промахнулся, и третий танк развернул башню на вспышку, и снаряд лёг в трёх метрах от пушки, и Серов оглох, и заряжающий был ранен, но пушка стояла, и Серов зарядил сам и выстрелил сам, и попал, и второй танк тоже встал. После этого остальные обошли позицию Серова и пошли дальше, а Серов сидел за щитком своей сорокапятки и ничего не слышал, и из левого уха у него текла кровь.

Гранаты — по три на отделение. Бутылки с горючей смесью — Лыков приказал готовить ещё неделю назад, и бутылки были, но бросать бутылку в движущийся танк с тридцати метров — не подвиг, а статистика: один из пяти попадёт, четверо промахнутся или будут убиты раньше.

Лыков отвёл батальон на полтора километра, на вторую линию плацдарма — ту самую, которую он брал пятого сентября, двенадцать дней назад. Теперь он сидел в тех же траншеях, только с другой стороны бруствера, и стрелял в ту сторону, откуда пришёл. Война сделала круг.

Немецкие танки дошли до второй линии и остановились. Не потому, что их остановили, а потому, что линия была укреплена: за двенадцать дней сапёры нарыли противотанковых рвов, поставили мины, подтянули две батареи семидесятишестимиллиметровых, и эти батареи ударили по танкам прямой наводкой с полутора километров, и два танка загорелись, и остальные остановились, и пехота за ними залегла.

К вечеру шестнадцатого стало ясно: плацдарм удержан, но расширение прекратилось. Немецкие танки стояли в двух километрах от второй линии и стояли крепко: окопались, замаскировались, их пехота вгрызлась в землю, и теперь выбить их можно было только артиллерией, а артиллерия работала по лимиту — снаряды экономили.

Двенадцать на семь километров. Плацдарм, за который заплатили кровью, но который не стал тем, чем должен был стать — трамплином на Полоцк. Трамплин упёрся в стену из семидесяти танков, и стена стояла, и прыгать было некуда.

III

Двадцатого сентября Василевский положил на стол итоговую сводку.

Сталин прочитал. Три месяца, два направления. Шестнадцать тысяч двести убитых, сорок две тысячи раненых. Тридцать один километр на юге, четыре километра глубины на севере. Никополь не взят. Полоцк не достигнут. Ни одна стратегическая задача не выполнена.

Сталин закрыл сводку. Посмотрел на Василевского.

Василевский стоял молча. Он не оправдывался, не объяснял и не предлагал — ждал. Потому что цифры говорили сами, и к цифрам нечего было добавить: наступление сделало всё, что могло, и не сделало того, что должно было. Гальдер согнулся, но не сломался. Клейст отступил, но не развалился. Клюге удержал фланг. И теперь линия фронта выглядела иначе — южнее и дальше на запад, — но выглядела так же крепко, как три месяца назад, и прорывать её в четвёртый раз было нечем и незачем.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин. — Садитесь.

Василевский сел.

— Три месяца и шестнадцать тысяч убитых, — сказал Сталин. — А