Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Глава 23

— Сестренка, — он улыбается с явной угрозой, и Анна невольно подается назад, вглубь пар-экипажа, — что же ты дала от меня деру в Тряпичном флигеле? Неужели ищейки тебе по нутру больше, чем свободные жиганы?

— Чего ты хочешь? — омертвелыми губами спрашивает она.

— Ты дала деру… А матушка так сердилась… Била-била, не добила… Она всë про тебя успела вызнать, моя матушка. Такая пронюхливая была, ничего от нее не утаить. Я, бывало, только халтуру прирою, а она хвать — и всë под себя, всë под себя гребла…

— Кто твоя матушка?

— Аграфеной ее кличут… Да ты с ней знакома, она ведь тебя как родную приветила. Крышу над головой дала… А ты за собой легашей привела, и теперь матушка там, а я, значится, туточки.

Тело одеревенело, и мысли тоже деревянные, едва-едва хоть что-то понять получается. Грымза Аграфена, заправляющая богадельней… Склизкий суп и запах карболки. Священник с кулаками драчуна. Замки снаружи, а не изнутри…

Всë это подкатывает к горлу, вызывает тошноту и мешает думать.

— Где мы? — всполошенно спрашивает Анна.

— За Смоленским кладбищем, сестренка. А тебе зачем? Кричать думаешь? — проявляет участие, очень похожее на издевку, Тихон.

— Нет, не кричать… — еще не хватало, чтобы ей рот заткнули. — Понять пытаюсь.

— А чего понимать? Фараоны всех загребли — а я заныкался. Как раз отлеживался после флигеля у бабоньки своей… Помолился даже за ваших, без матушки-то теперича воля вольная. Только бы схрон ее забрать, и можно драпать из этого паршивого городишки.

— Какой схрон?

— Ящичек надо открыть… ключики-то тю-тю.

Анна переводит дух: кажется, сию секунду ее убивать не будут.

А вот потом…

Про «потом» она себе думать запрещает, а всë одно страшно, как давно не бывало.

— Инструменты нужны, — говорит она, всë еще изрядно перепуганная.

— Запасся, — солидно кивает он и лезет под сиденье, отчего Анна взвизгивает и забивается в самый угол.

Громила вытаскивает ящик, полный примитивных отмычек, отверток и плоскогубцев, советует снисходительно:

— Мяту в чай заваривать надобно, самое верное средство при нервах. А то вон трясешься вся, стыдоба какая. А матушка сказывала, что бывалая.

— Бывалая, да и ты, братец, вон какой грозный, — выдавливает из себя Анна. — Поди, и нож за пазухой.

Он искренне хохочет.

— Такому цыпленку я хребет двумя пальцами перешибу, — ласково заверяет ее Тихон.

Она выглядывает в окно — снег и снег вокруг, всë как на ладони. Если Василий и следит за ними, а не потерял свою мышь во время ее стремительного ныряния в пар-экипаж, то незаметно ему не подобраться.

— А ящичек где?

— А ящичек на кладбище, сестрица. Выбирай, что тебе понадобится, да пойдем.

— Как я могу выбрать, если не видела замок?

— А как хошь, — равнодушно бросает он.

Анна опасливо вытягивает несколько отмычек, натяжителей и кусачек. Отвертку берет самую длинную — со смутным прицелом на оборону. Голова еще пустая, гулкая. Да и пальцы дрожат — как в таком состоянии работать.

— Кто держит деньги на кладбище, — бормочет она, выбираясь наружу.

— Самое верное место. С покойниками понадежнее будет, а то живые уж больно жадные.

Они бредут по сугробам, снег тяжело прилипает к юбкам, забивается в сапоги.

— Разве мало умельцев в Петербурге? И охота тебе было ищейку воровать? — ей не то чтобы интересно, но идти в тишине совсем невыносимо.

— Так умельцам платить надобно, а ты на дармовщинку всë сделаешь, — объясняет громила. — Да и вдруг они глаз на схрон положат… подкараулят потом, ограбят…

Она поражается такой логике. А то, что полиция его из города теперь не выпустит, стало быть, этого соколика не тревожит? Впрочем, имея такие кулачищи, можно не тратить времени на долгие размышления.

— Я ить тебя давно караулил… А ты всë шмыг да шмыг в гробах полицейских. Поймай-ка такую юркую девку.

— Ну вот, поймал, — выдыхает она.

— Поймал! — радуется Тихон. — Меня ить так наказали после Тряпичного флигеля, так всë ломило потом… Так и у тебя ломить будет. Онко за око, так матушка наставляла.

Дурачок совсем, осознает Анна, да только ей от того не легче. Никакой отвертки не хватит, чтобы с таким справиться.

Смоленское кладбище огромное, а пустырь до него бесконечный. Анна не спрашивает, почему они бредут пешком, а не едут в пар-экипаже. Вероятно, Тихон не рискует оставить ее позади себя, одну в кабине. И подъехать ближе сразу не решился — а ну как она и правда орать бы стала? А ну как там люди?

Они сворачивают к старым, наполовину разрушенным склепам, оставляя далеко позади церковные купола и соборные шпили — места, где мог встретиться хоть кто-то живой.

Дорожки не чищены, пробираться по ним — мука. Могильные кресты утоплены в снегах. Анна проваливается и чертыхается, Тихон время от времени вытаскивает ее за шкирку, как нерадивого щенка.

Всë это тянется и тянется, и злые слезы совсем не греют, а только замерзают на щеках. Кажется, что и Тихон уже не так пугающ, а угробит ее зима, и не вырваться из ее ненавистных объятий, не спастись.

Но они доходят — скрипят доски, когда Тихон сдвигает их в сторону. Сквозь узкие окна под низким потолком в склеп просачивается скудный свет. Анна едва не наталкивается на ангела с отбитым крылом, спотыкается об обрушенный крест. Тихон ведет ее к дальней нише, с усилием убирает часть чугунной решетки и счищает снег с ящика в самом углу.

Кажется, этот ящик придется вскрывать на ощупь, смиряется Анна, пытаясь разглядеть в полумраке обыкновенный сувальдный сейф, на первый взгляд — с замком в пять-шесть пластин.

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо —