Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

оказалась Татрой-613 — длинной, чёрной, с хищным покатым капотом и хромированными молдингами, которые тускло блестели в пасмурном свете пражского утра. Внутри пахло кожей, полиролью и дорогими сигаретами, хотя пепельница в подлокотнике была чистой. Водитель — мужчина в возрасте, одетый в тёмный костюм, с усами и абсолютно каменным лицом.

Заднее сиденье было широким, как диван — можно было сесть втроём и не касаться друг друга плечами. Виктор откинулся на спинку и вытянул ноги. Маша села у противоположного окна, подтянув колени, и смотрела на город. Между ними — кожаная пустота подлокотника, бутылка минеральной воды «Маттони» в держателе и папка с бумагами из консульства, которую им сунули на выходе.

Прага за окном была другой. Не той туристической Прагой с открыток — Карлов мост, Градчаны, золотые шпили. Консульская Татра ехала по рабочим кварталам, мимо серых панельных домов, мимо трамвайных путей, вросших в потрескавшийся асфальт, мимо магазинов с короткими очередями у входа. На перекрёстке стоял регулировщик в форме — махнул жезлом, пропуская чёрную машину, и проводил её взглядом. Люди на остановках тоже провожали взглядом. Чёрная Татра-613 в Праге означала одно — чиновник. Партийный, советский, неважно — но чиновник. Таких машин сторонились.

Дождя не было, но небо висело низко после вчерашнего. Плотное, серое, ровное, без единого просвета, как армейское одеяло, натянутое от горизонта до горизонта. Мокрые после ночного дождя крыши блестели, и голуби сидели на карнизах нахохлившись, не летали. Было тихо. В машине — особенно тихо. Двигатель Татры работал где-то сзади, за спиной, звук был непривычный, мягкий, утробный, как будто машина мурлыкала.

Некоторое время они ехали молча. Шины шуршали по мокрому асфальту. Водитель включил поворотник — щёлк, щёлк, щёлк — и плавно свернул на широкий бульвар, обсаженный каштанами.

— Пресс-конференция. — тихо сказала Маша: — с участницами команды. Как ты думаешь, может мы Лильку в номере спрячем? В ковер завернем и в сундук сунем?

— Можно подумать это ее остановит. — хмыкает Виктор: — кроме того… у тебя в номере сундук есть?

— Нету. — признается Маша: — но было бы хорошо если бы был. А лучше, чтобы в отеле была служба, которая Лильку на передержку возьмет. И от репортеров спрячет.

— Да ладно тебе. А Маслову мы куда денем? Арину Железнову? Дусю Кривотяпкину? Каримову ту же? У нас все одним миром мазаны. Просто попросим девчат немного сдерживать свой энтузиазм при прессе.

— Как будто это поможет. Ты видел, что они с утра в прачечной внизу устроили?

— Хм.

— Нас потом за границу не пустят никогда вообще! Совсем! На веки вечные! Никогда!

— Знаешь, Маш, никогда — это слишком долго. Впереди большие перемены.

— К лучшему?

— К лучшему или к худшему — кто знает. Все меняется, Маш. Не переживай ты так. А по поездке нашей — мы сыграли достойно, как нас Сабина Казиева и просила, выставили «Крылышки» в выгодном свете, да еще и рекламу им сделали какую…

— Это позорище а не реклама!

— Всякий пиар хорош… кроме некролога. Впрочем, даже некролог хорош, тут главное, чтобы он не соответствовал действительности. Так что ты думаешь? Все-таки оставишь Восьмерку в команде?

— … подумаю.

— Ну думай.

— У нас пресс-конференция завтра!

— Так это завтра. Смотри какие каштаны красивые…

— Вить…

— А?

— А это правда, что Жанна Владимировна к тебе в номер…

— А вон те — и вовсе как с картинки! Смотри!

— Тц… бабник.

Тренировочный День 15

Глава 1

Альбина Николаевна Миронова,

классный руководитель и преподаватель английского языка

— The table… — повторила она еще раз: — не зы тейбл, Лермонтович. Говори мягче, как будто у тебя во рту горячая картофелина. The table, the cup, the cat.

— А у него всегда во рту горячая картофелина, Альбина Николаевна! — выкрикивает кто-то с задних рядов и по классу пробегает волна смешков.

— Че сказал, Черпак⁈ — возмутился Володя Лермонтович, рыжий и слегка пухловатый парень, стоящий у своей парты: — а ну повтори!

— Тишина! — коротко ударяет Альбина по учительскому столу указкой. Удар звучит как выстрел из пистолета, и все школьники тут же затихают.

— Черпаков — и до тебя очередь дойдет. А ты, Лермонтович — садись. Три.

— Эх… — Лермонтович садится за свою парту нимало не огорченный.

— Работаем над произношением. — продолжает она урок и оглядывает класс «с высоты птичьего полета». На первых партах сидели отличники и хорошисты, та же Лиза Нарышкина в своем модном джинсовом прикиде, который она носила в школу несмотря на замечания о несоблюдении школьной формы. Всегда отговаривалась что форму постирала или еще что придумывала. Полный джинсовый набор из «варенки» — джинсы, жилетка и курточка. На ногах — белые кроссовки, в ушах болтаются большие кольца золотых сережек. И конечно же — жевательная резинка или как тут ее называют — «жевачка». Периодически Нарышкина выдувала из губ большой, розовый шар, но слава богу хоть не лопала его на весь класса, а тихонько «съедала» и продолжала слушать.

С точки зрения успеваемости к Нарышкиной обычно претензий не было, она училась на «отлично», а уж английский у нее и вовсе от зубов отскакивал, все-таки ее отец работал в министерстве, девочка каталась за границу и потому понимала, что знание языка важно. В отличие от того же Лермонтовича, который дальше автобусной остановки «Дачное» нигде не был, а потому искренне недоумевал зачем ему все эти артикли и времена.

При этом Лермонтович был без ума от Лизы Нарышкиной и когда думал что она его не видит — украдкой поглядывал на нее и его лицо в эти моменты приобретало такой мягкий и мечтательный вид, что