Обратная сторона добра: повести - Сергей Николаевич Синякин

Виссарион подметил, когда ему надоело по улицам у грузин документы проверять. Понял он все, прикинул и затеялся пророчить да христово слово толковать. И надо же — мент, а получилось! Чего глаза таращишь? Про Виссариона не слышал? Ментяра это бывший, а как надоело ему дубинкой чужие ребра считать, так он уволился и к религии обратился. Собрал последователей и поехал с ними в Сибирь город Солнца строить. Это они, дураки, думали, что город для себя стоят, но только Виссарион понимал, что все строительство под него затеяно. Но я к чему? А к тому, что этот самый Виссарион на деле был совсем не такой, как его представляли вокруг. Для других он мудрым казался, справедливым, умным, хотя если в нутро его заглянуть, сука последняя этот самый Виссарион был, о себе думал.

Понимаешь, власть тогда на дончаке скачет, когда наверху миф сидит. А когда там люди обыкновенные собираются, им верить перестают. Как вождю поверить, если он хуже любого, кого рядом ни поставь. Людям это не нравится, вот они и мифологизируют личность, начинают ей качества несуществующие приписывать. Это они для себя стараются, западло ведь, если тобой правит тот, кто ничем не выделяется, а в чем-то и похуже тебя будет. Так оно все бывает. А тот, кто поумнее, тот не ждет, когда его на щит поднимать станут да разные несуразности приписывать. Он сам себя так ведет, чтобы нестандартно выглядеть. Одних в миф палкой загоняют, а другой там вроде как бы живет. Вот у такого в руке всегда уздечка удачи.

Атаман вздохнул, посмотрел на своего библиотекаря.

— У тебя выпить есть?

Выпить у Скрябина конечно же нашлось.

Атаман посмотрел бутылку на свет, хмыкнул:

— Грабите госзапас, стервецы!

— И чем все это кончится? — не удержался Скрябин и задержал дыхание.

Атаман понюхал козырек фуражки. Сейчас он совсем не походил на властного и уверенного в себе хозяина района, который не сомневается в принятых решениях и уверенно ведет народ в светлое будущее.

— Жизнь покажет, — сказал батька Лукаш. — Рано или поздно в отступ идти придется. А там уж — как Бог даст! Но пока еще поживем. А библиотеку собирай, собирай, рано или поздно она кому-то да пригодится. Не нам, так детям нашим, а не им — значит, внукам сгодится.

И тут батька Лукаш показал, что он все-таки является настоящим сельским интеллигентом, пусть даже немного косноязычен и неровен в речах.

— Еще Борхес говаривал, — сказал атаман, — что вся наша Вселенная — не более как бесконечная библиотека. И тут главное понять, в каком ты томе и что за книга для тебя придумана — авантюрный роман, бытовая мелодрама или твое место в жизнеописаниях замечательных людей.

— Вы-то про себя все поняли, — не удержался Скрябин.

— Вот-вот, — согласился батька Лукаш. — А когда? Был один случай на моем уроке. Стоит один дуболом у доски, штаны мелом пачкает. Посмотрел я на него и почувствовал, что не хочется мне сеять разумное, доброе, вечное, а хочется мне взять его за ухо и повести из класса, чтоб никогда он больше не возвращался. А как ты сам понимаешь, стремление наказать и повести — это уже желания не для учителя, это уже больше для вождя.

В хату вошел Ойкуменов, посмотрел на сидящих, узнал атамана и подобрался весь.

— Хлеб-соль, — сказал он.

— А, физик, — узнал и атаман. — Как там у вас? Есть успехи на научной ниве? Идет культивация сделанных открытий?

— Воюем помаленьку, — туманно отозвался Ойкуменов и обратился к Скрябину: — А я к тебе, дружище, по делу. В твоей библиотеке двухтомника «Органическая химия» нет?

Отрывок из недописанного фантастического

романа А.А. Скрябина

На стадионе «Локомотив» шел чемпионат страны по легкой атлетике.

Юрий Алексеевич и сам не понимал, зачем он сюда приехал. Настроение было таким — вдруг захотелось отвлечься от мыслей и немного успокоить нервы, а стадион как раз оказался под боком. День был холодным. Дул ветер. В небе собирались тучи — дожди в это время года были обычным явлением, но пока участникам соревнований везло — даже не моросило.

Людей на трибунах было мало, спорт тоже потихоньку становился частным делом, в котором более талантливые могли заработать больше, чем те, кто талантом был наделен меньше. Генерал с раздражением вспомнил собрание, на котором молодежь из отряда космонавтов потребовала увеличить оплату полетов в космос, довести ее до американских нормативов. Он вспомнил первый отряд космонавтов, когда все были готовы лететь на смерть, и никто не думал о деньгах — любой бы полетел бесплатно, каждый бился за свой полет, как мог, и отчисление из отдельного отряда первых космонавтов было настоящей трагедией, ломавшей человеческие судьбы. Генерал сидел на трибуне, подставляя лицо холодному ветру, и вспоминал товарищей по отряду. Тогда их было двадцать. Пятеро слетали в космос один раз. Двое — трижды. Восемь в космос так и не полетели. Но даже не полетев в космос, они значили для космонавтики многое — они чего-то стоили, раз их отобрали в отряд. Он вспоминал Ваню Аникеева, Пашу Беляева, Валеру Быковского, Толю Карташова, Гришу Нелюбова, Марса Рафикова, всех, кто летал и кто так и не полетел к звездам. Каждый из них был готов в любое время занять место в кабине космического корабля. Не ради славы, ведь она преходяща, вот уже и космические полеты стали обыденностью, космонавты исчисляются десятками, и кто из людей может назвать их по именам? Не ради денег — деньги в те времена значили мало, это сейчас они стали мерилом успеха и это сейчас из-за денег сражаются до последнего вздоха, а тогда деньги не значили ничего. Ну, почти ничего. А рвались они в космос по одной-единственной причине — перед человечеством, как это не выспренно звучит, открывались двери в новый мир, к людям обращала свое лицо Вселенная. Уже тогда каждый из них считал, что орбитальные полеты — дело ближайшего будущего, они целились на Луну, они прикидывали свои шансы на полет к Марсу, не сомневаясь, что эти полеты состоятся при их жизни.

Иногда их настигала смерть — неожиданная, глупая, какой она, собственно, всегда и бывает. Валя Бондаренко погиб на земле. Это случилась незадолго до старта «Востока». Валя был самым молодым в отряде — ему исполнилось двадцать четыре года. В тот день заканчивалось его десятисуточное пребывание в сурдокамере. Давление в камере было пониженным, и это компенсировалось избыточным содержанием кислорода. Валя закончил медицинские пробы, снял клейкие датчики и протер места