Речной Князь - Тимофей Афаэль

class="p1">— Нижнюю лесину вяжем к мачте сыромятным ремнем. Вот тут, у самого комля. Чтобы она могла свободно ходить из стороны в сторону, а верхнюю жердь потянем на веревке вдоль мачты, наискось.

Я ухватил верхнюю лесину и приставил её к мачте косо — один конец внизу, другой уходит в серое небо.

— Видишь? Парус натягивается промеж двух деревьев. Как тугое крыло.

Дубина уважительно хмыкнул:

— Вижу. Колдовская придумка, но крепкая.

Мы начали подъём. Притянули нижнюю жердь к комлю мачты широким ремнем. Я с силой потянул за веревку, пропущенную через деревянный блочок на макушке мачты. Рея с натужным скрипом поползла вверх, утаскивая за собой вершину косого паруса. Ткань натянулась наискось, от нижней жерди к верхней. Выглядело это непривычно и дико.

Холодный речной ветер с разгону ударил в полотно. Парус громко хлопнул — БАМ! — и раздулся. То самое «пузо», над которым мы ломали спины вчера, сработало как надо. Ткань не повисла пустым мешком, а выгнулась тугим куполом. Старый карбас лежавший днищем на песке, жалобно скрипнул всеми досками и мелко задрожал, силясь поползти вперед.

Щукарь застыл, задрав голову. Дед смотрел на этот надутый ветром купол ошарашенно, разинув рот.

— Стоит… — прошептал он неуверенно. — Как влитой стоит… Ровный парус я понимаю, а это… — он беспомощно махнул рукой в сторону лодки. — Как мешок перекошенный, а тянет.

— Не мешок, дед, — сказал я, намертво перехватывая натянутую как струна веревку за деревянную утку. — Крыло.

— Крыло? — Щукарь нервно сглотнул. — У ладьи не бывает крыльев.

— Теперь есть, — осклабился я.

Дубина обошёл карбас, разглядывая напряженный парус с разных сторон:

— Уродливо, слов нет… но опасно выглядит. Аж руки чешутся посмотреть, как эта тварь по воде пойдет.

Тут к нам подошла Зоя. В руках она несла глиняный кувшин с квасом и тряпичный узелок.

— Мужчины, передохните, — улыбнулась Зоя, ставя на плоский валун узелок. От него одуряюще потянуло печеным мясом и чесноком. — А то на вас лица нет. Весь день на солнцепеке спины гнете.

Микула, который до этого мрачно сидел на колоде, тут же вырос рядом с едой. Сажа на его лице делала кузнеца похожим на оголодавшего упыря.

— Война войной, а брюхо не обманешь, — радостно пробасил он, хватая кусок горячего пирога рукой. — Спасибо, Зоя, а то этот изверг, — он кивнул на меня, — нас своей дурью скоро в гроб вгонит.

Зоя подошла ко мне, ласково стряхнула налипшую древесную пыль с моего плеча.

— Всё получится, Ярик, — тихо сказала она, заглядывая мне в глаза. — Я видела, как ты на воду смотришь. Ты её чуешь.

Её вера грела лучше, чем полуденное солнце. Я устало кивнул, стирая грязный пот со лба:

— Спасибо, Зоя.

— Ладно вам ворковать, — добродушно проворчал Щукарь, жадно отхлебывая холодный квас из кувшина, так что по седой бороде потекло.

— Сейчас только прикинули, как оно встанет, — задумчиво протянул он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Теперь нужно всё опускать и вязать снасти намертво, по-речному. Завтра возни ещё… ууу.

Третий день.

Я горбатился с самого рассвета. Тянул ходовые веревки, проверял выточенные из дуба шкивы, выверял косину паруса. Всё должно было ходить гладко, без сучка и задоринки.

Щукарь помогал, всё ещё ворча под нос про «порченые тряпки», но дело знал крепко. Он был матерым речником. Даже если не верил в саму идею, узлы он вязал так, что их ни один шторм не распустит.

Дубина снова снял дубовые «лапы» и с тупым упрямством тер их песком, снимая мельчайшую древесную пыль. Края становились гладкими, как отполированная кость.

— На кой-так убиваешься? — спросил я, разминая затекшую поясницу.

Дубина даже не поднял головы:

— Ты сам сказал — вода должна обтекать чисто. Значит, вылижу насмерть. Если уж взялся, делай как надо, чтобы перед ватагой стыдно не было.

Я усмехнулся. Речной народ не умел халтурить. Цена ошибки на здешней воде — жизнь.

Четвёртый день.

Дело близилось к концу. Я проверял подъемные снасти швертов — веревки, пропущенные через деревянные кавешки, которые Щукарь хитро сплел накануне. Взялся за толстую пеньку и потянул на себя. Тяжеленная дубовая плаха медленно вынырнула из воды и плотно прижалась к борту. Отпустил веревку — шверт с всплеском рухнул обратно в реку.

— Работает, — выдохнул Щукарь, и в его голосе проскочило искреннее удивление.

— А ты сомневался, старый? — хмыкнул Дубина, забрасывая топор на плечо.

— Я теперь во всём сомневаюсь, — мрачно пробормотал Щукарь. — Наш Малёк как выкинет коленце, так хоть стой, хоть падай. Дожили… у ладьи уши выросли.

Пятый день.

Карбас был готов.

Мы проверили всё в последний раз, ощупав каждую пядь. Оси швертов сидели как влитые. Веревки натянуты туго, нигде дерево не трут. Подъемный ворот ходит без запинки.

Щукарь закончил обход, дернул последнюю оттяжку и выпрямился, утирая пот рукавом рубахи:

— Готово. Всё на месте.

Дубина с силой постучал костяшками по смоленым бортам. Сухое дерево гулко отозвалось:

— Держаться будет. Не развалится старушка.

Щукарь посмотрел на нашу неказистую лодку с нескрываемой тоской. Пожевал губами, а потом тихо спросил:

— Малёк… ты правда веришь в неё? Она ж чудная. Вся перекошенная.

Я устало усмехнулся:

— Хватит меня об одном и том же пытать, дед. Скоро всё сам увидишь.

Щукарь нервно почесал бороду:

— Увижу, увижу. Я просто думу думаю — как бы Бурилом тебя на суку не вздернул, коли мы опозоримся.

Дубина добродушно хохотнул, похлопав старика по плечу:

— Да ладно тебе дрейфить, Щукарь. Если она не поплывет — нас всех засмеют до конца жизни. Тебе-то коптить небо недолго осталось, так что и позор твой быстро кончится…

— Ах ты, паразит молодой! — вызверился Щукарь, замахиваясь на плотника мотком веревки.

К вечеру, когда красное солнце уже цеплялось за верхушки сосен, на берегу неслышно появился Волк.

Он замер в нескольких шагах от карбаса. Долго и молча разглядывал шверты, мачту и сложенный на палубе парус.

Я вытер руки и подошёл к нему:

— Насмотрелся? Или помочь чем хочешь?

Волк перевёл на меня взгляд, помолчал, а потом обронил:

— Я пришел посмотреть, не утонул ли ты часом.

— Так я на песке пока что, — усмехнулся я. — На суше утонуть сложно. И с чего бы главному псу Атамана так волноваться за мою шкуру?

Волк тонко усмехнулся:

— Меня волнует не здоровье. Меня волнует серебро. Ты, Кормчий — ключ к богатству. Если ты завтра пойдешь ко дну в этом корыте… — он кивнул на карбас, — я не увижу ни монет, ни шелка.

Он оттолкнулся от дерева и подошёл к лодке. Обошёл её кругом, разглядывая чудные снасти, которых отродясь на Реке не видывали. Провёл