МУР 1951 - Сим Симович

в мерзлую землю под ногами. — Младший брат. Только отец у меня с цветами и гербариями всю жизнь возился, в чугунных очках ходил и мухи не обидел, а дядя Коля… Дядя Коля еще в Гражданскую в ревтрибунале Первой Конной заседал. В тридцать седьмом на Дальнем Востоке дивизии потрошил, в войну по фронтовым прокуратурам мотался. Железный человек. Для него люди — это параграфы в обвинительном заключении. Я думала… господи, я ведь дура наивная, думала, он закон защищает. Гордилась им, когда на юрфак поступала!

Она судорожно полезла в карман пальто, достала измятый батистовый платок, сжала его в кулаке и повернулась к Алексею:

— А он воров прикрывает. Ты понимаешь, какого масштаба эта мразь? Ильин — это не просто тыловой прощелыга с золотой коронкой. Виктор Павлович Ильин сидит на распределении всех военных поставок из побежденной Германии! Через него шли тысячи вагонов: оборудование для заводов, сырье, реквизированные архивы, конфискат силезских банков. У него в Главснабе кабинет больше, чем у секретаря райкома. Персональная машина с кремлевским номером, правительственная вертушка, личная охрана из комендантского батальона. Он неприкасаемый, Алексей!

— Неприкасаемых у нас нет, Вера, — негромко, размеренно ответил сыщик, доставая из кармана мятную конфету и перекатывая ее во рту. — Сам товарищ Сталин об этом на каждом пленуме напоминает.

— Да брось ты эти лозунги для политзанятий! — сорвалась на шепот Шестакова, и в глазах ее блеснул настоящий, неподдельный страх. — Ты хоть понимаешь, в какую мясорубку мы сунули пальцы⁈ Это тебе не профессор Заславский со своими скальпелями! Профессор был одиночкой, психопатом, его даже Дронов сдал без оглядки, едва запахло жареным. А здесь — спайка наркомата, армейской комендатуры и военной прокуратуры!

Девушка подалась вперед, вцепившись пальцами в толстое сукно его москвички:

— Если этот список из сороковой ячейки попадет наверх без стопроцентных, железных улик — нас с тобой сотрут в порошок за одни сутки. Дядя Коля не станет разбираться, чья я племянница. Он лично подпишет ордер на наш арест! Тебя объявят польским шпионом и мародером, пришьют кражу эшелона под Бреслау, поднимут все старые смершевские бумаги сорок пятого года… Никакой Крид не спасет! Виктора Ивановича самого в лучшем случае на пенсию выкинут в двадцать четыре часа, а в худшем — отправят валить лес под Ивдель за недоносительство!

Платонов слушал ее, не перебивая. В словах следовательницы не было бабьей истерики — это был трезвый, безжалостный анализ профессионального юриста, знавшего изнанку советской государственной машины до последнего винтика.

— Значит, говоришь, у них круговая порука? — тихо спросил Алексей, глядя сквозь голые ветви лип на чугунный мост.

— Абсолютная, — кивнула Вера, пряча озябшие руки в карманы. — Ильин держит выходы на заграничную торговлю и дипкурьеров. Заместитель коменданта обеспечивает прикрытие на товарных станциях и литерные эшелоны под видом армейских грузов. А дядя… дядя гарантирует, что любое донесение военной контрразведки или рапорт чекистов ложится под сукно в Главной военной прокуратуре с резолюцией: «Проверено, факты не подтвердились, дело сдать в архив». Они грабят страну шестой год подряд, Платонов. Они сколачивают золотой капитал на крови тех, кто остался в силезских полях!

— И что ты предлагаешь? — Алексей повернулся к ней, в упор глядя в темные, лихорадочно блестевшие глаза девушки. — Сжечь блокнот? Ранец с часами сдать в комиссионку? Забыть про вдову Вербицкую, про убитого Ванина на стрелке, про разгром в моей комнате? Сесть на Петровке ровно и ждать, пока дядя твой решит, что старлей Платонов слишком много знает?

Шестакова опустила голову. По щеке ее скатилась одинокая прозрачная слезинка, но голос зазвучал тверже:

— Я не предлагаю отступать, Алексей. Я жить потом с этим не смогу, если мы отступим. Отец меня проклянет, да и сама себе в зеркало плюну. Но идти на таран против Главснаба с одним наганом в кармане — это безумие. Нам нужны не просто косвенные улики из блокнота покойного капитана. Нам нужен живой, крупный свидетель из их обоймы. Тот, кто сдаст всю цепочку под протокол раньше, чем генералы успеют поднять трубку вертушки.

Платонов медленно достал из кармана сложенную вчетверо страницу из блокнота и развернул ее перед Верой:

— Смотри сюда. Пункт третий: «Гараж спецколонны Главснаба, Басманный тупик. Машины с дипномерами, перегрузка на Берлин».

Вера быстро пробежала глазами по строчкам:

— Басманный тупик… Это старые гаражи наркомата путей сообщения, за Курским вокзалом. Там глухомань, склады списанного инвентаря и глухой забор в три метра.

— Вот именно, — Алексей аккуратно сложил бумагу обратно. — Ванина они убрали ночью в Подлипках, думая, что обрубили хвосты. Но про то, что мы вскрыли сороковую камеру, они еще не знают. У них сегодня по графику перегрузка очередной партии ценностей перед отправкой эшелона на запад. В гараже будет связной от Ильина. Мелкая сошка на такую операцию не пойдет — там появится либо доверенный порученец из аппарата, либо начальник охраны спецколонны.

Шестакова посмотрела на него с тревогой:

— Ты хочешь брать их прямо там? В Басманном?

— Другого выхода нет, Вера Николаевна, — Платонов поднялся со скамьи, расправив плечи под тяжелым сукном. — Если мы перехватим связного с поличным, прямо на мешках с золотом и документами Главснаба — никакой генерал Шестаков не посмеет замять дело. Протокол задержания с поличным на месте преступления уйдет сразу в ЦК, в комиссию партийного контроля. А против ЦК даже твой всесильный дядя бессилен.

Девушка поднялась следом, поправила каракулевый берет и посмотрела на старлея долгим, глубоким взглядом, в котором застарелый страх окончательно уступил место глухой, упрямой решимости:

— Хорошо, Платонов. Будь по-твоему. Я сейчас же еду на Неглинную. Выпишу официальное постановление на задержание неустановленных лиц и осмотр гаража спецколонны задним числом, положу в сейф, чтоб в случае чего нас не объявили бандой налетчиков. Но запомни, Алексей… — она подошла вплотную, положив ладонь ему на грудь, прямо поверх спрятанного нагана. — Никакой самодеятельности. Если там выставят караул с пулеметами — не лезь под пули. Ты мне… ты нам на Петровке живой нужен. Понял меня?

— Так точно, гражданка следователь, — чуть заметно усмехнулся опер, накрывая ее холодные пальцы своей широкой ладонью. — Буду беречь себя, как зеницу ока.

Они вышли из сквера к машине.

Грач уже сидел за баранкой «победы», выпустив сизый клуб табачного дыма в приоткрытую форточку. Увидев подходящих напарников, капитан заглушил мотор, выбросил окурок и высунулся в окно:

— Ну что, законники, поплакались