Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

За стойкой регистрации — женщина средних лет с перманентной завивкой и с дежурно-равнодушным выражением лица.

— Бронь на Кривотяпкину. — сказал Виктор. — От спорткомитета.

Женщина полистала журнал. Полистала ещё раз. Подняла глаза.

— Нет брони.

— Как — нет? Вам же за два дня должны были…

— Ничего не знаю. — женщина пожала плечами с тем особым советским безразличием, которое является одновременно диагнозом и приговором. — Мест нет. Делегация из Свердловска, заняли всё.

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та стояла молча, с сумкой на плече. Лицо — никакое. Ни обиды, ни раздражения, ни растерянности. Как будто ей сообщили прогноз погоды.

— Может быть, есть что-то… — начал Виктор.

— Молодой человек, я вам русским языком сказала: мест нет. Нет — значит нет.

Виктор вышел на крыльцо, чувствуя как ноябрьский холод забирается под куртку. Кривотяпкина вышла следом. Автобус стоял у тротуара, дядя Женя снова курил, Лиля смотрела на них из окна, приплюснув нос к стеклу.

— Я могу в зале переночевать, — сказала Кривотяпкина. Голос — ровный, без интонации, как зачитывает рапорт. — В спортзале. Там маты есть. Не впервой.

— Нет. — сказал Виктор. — Нет, вы не будете ночевать на матах. У меня есть квартира, я могу тебе кровать уступить, а сам…

Дверь автобуса с лязгом открылась.

— А пусть у меня ночует! — Лилина голова высунулась в проём. — У меня две комнаты! Я на диване, а Дусе кровать отдам! У меня кровать хорошая, широкая! Правда у меня дома хомяк и Ксюша Терехова, но ничего, в тесноте да не в обиде!

— Точно. — вслед за Лилей появилось лицо Алены Масловой: — а то если Дуська… ой, то есть если Евдокия Степановна будет у Витьки ночевать, то всякое может случиться! Вы только не сердитесь, Евдокия Степановна, но так и правда лучше будет… а то не выспитесь…

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та смотрела на Лилю. На лице — ничего. Потом — что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Даже не тень улыбки. Скорее, лёгкое смещение тектонических плит где-то глубоко под поверхностью. Микроземлетрясение.

— Хомяк, — сказала Кривотяпкина.

— Хомяк! — подтвердила Лиля. — Ильич Третий! Потому что — жив! Прошлого Аленка сыром накормила, он и помер…

— Нормальный был сырок! Плавленый! «Дружба»!

— А позапрошлого Машка с Витькой задавили когда спали в обнимку на моей кровати… ну когда еще она в парке того монтажника избила и мы в милицию попали!

— Интересно у вас тут…

Виктор шёл по тропинке, протоптанной в свежем снегу, мимо тёмных окон заводоуправления, мимо курилки — пустой жестяной навес, утыканный окурками, — мимо доски почёта с фотографиями передовиков, занесёнными снегом по самые ордена. Он позволил себе выспаться вдоволь, встал едва ли не в обед. Потом — зашел в школу за документами, там до сих пор ему характеристику не подписали, а ведь он уже на новом месте работал. Встретился с бывшими коллегами, Альбиной и Риточкой, поговорили о том, о сем. Зашел к завхозу, прежний уволился, а новый пока не в зуб ногой, но недостачи на складе говорит нет никакой.

Потом — увиделся с Николаем, который понарассказывал ему про Ташкент… получается, что Айгуля Салчакова теперь — очень богатая девушка. Но богатая подпольно, как миллионер Корейко, в Советском Союзе даже просто валюту иметь — уже нарушение. Так что нужно будет с ней встретиться, поговорить. Она пока отказывается от неправедного нажитого добра своего отца, посаженного по «хлопковому делу», и с точки зрения советского человека, наверное, и правильно делает. Вот только сколько того Советского Союза осталось… надо с ней поговорить. Николай за хлопоты себе десятую часть взял, не стал скромничать. Потом посидели с ним, поговорили… так незаметно и вечер наступил… надо бы в кабинет команды зайти что в спорткомплексе, кассеты с записями игр «Труда» Новосибирского оставить и журналы…

Он увидел свет.

Неяркий, желтоватый — пробивающийся из узких окон спортзала. Зал должен был быть заперт. Виктор сам передал ключи завхозу перед отъездом в Москву, и завхоз — Степаныч, пенсионер, бывший заводской электрик — должен был запереть и никому не открывать.

Виктор ускорил шаг.

Входная дверь — железная, тяжёлая, с навесным замком — была приоткрыта. Замок висел на петле, не защёлкнутый. Из щели тянуло теплом и запахом — знакомым, привычным, домашним запахом спортзала: резина, пот, мастика для паркета, пыль.

И звук.

Тук. Тук. Тук.

Мерный, ритмичный, упрямый — как метроном. Как стук колёс поезда. Как Лилина монетка — только глуше, тяжелее.

Тук. Тук. Тук.

Виктор потянул дверь на себя и вошёл.

Зал — длинный, с высоким потолком, с волейбольной сеткой, натянутой по центру. Освещение — четыре из восьми ламп, половина, ровно столько чтобы видеть сетку и площадку, остальное тонет в полумраке. Трибуны — деревянные скамейки в четыре ряда вдоль стены — пусты. На полу, у дальней стены — корзина с мячами, раскатившимися вокруг неё, как яйца из опрокинутого гнезда. Мячей двадцать, может больше.

А на площадке — Алёна Маслова.

Одна.

В тренировочных штанах и серой майке, потемневшей от пота на спине и под мышками. Волосы — собраны в хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. На правом запястье — напульсник, потемневший, мокрый. На левом — часы, которые она забыла снять.

Она стояла в шестой зоне — задняя линия, правый угол. В руках — мяч. Она подбросила его — невысоко, точно перед собой, — и ударила. Подача. Мяч перелетел через сетку, ударился в площадку на другой стороне — тук! — и укатился к стене.

Алёна взяла следующий мяч из корзины. Подбросила. Ударила.