Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

лет. Рядом лежал рапорт от заведующего старым терапевтическим корпусом — сухой, с цифрами: протекающая коммуникация, изношенная вентиляция, риск для двухсот пациентов и персонала. Нужны деньги на ремонт. Сейчас.

Андрей провёл рукой по лицу. Ему было тридцать восемь, и груз ответственности за этот гигантский, живой, вечно жужжащий организм иногда давил так, что не хватало воздуха. Он взял трубку сенсорного телефона, набрал знакомый номер.

Экран замигал, и через секунду на нём возникло лицо отца. Лев Борисов сидел в кресле своего домашнего кабинета, в мягком свитере, на фоне книжных полок. Он выглядел спокойным, даже отрешённым.

— Отец, прости за беспокойство, — начал Андрей. — Проблема выбора.

Он кратко изложил суть. Лев слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо камеры.

— Ты решаешь не проблему ресурсов, сын, — сказал он наконец, и его голос, немного глуховатый от возраста, звучал удивительно ясно. — Ты решаешь проблему приоритетов. Что важнее прямо сейчас: мечта на двадцать лет вперёд или благополучие, безопасность и доверие двухсот человек сегодня?

— Но отец, генная терапия — это будущее! Настоящее будущее! — в голосе Андрея прозвучала юношеская горячность. — Мы можем обессмертить своё имя!

— Будущее, Андрей, строится на уверенности в сегодняшнем дне, — невозмутимо парировал Лев. — Если сегодня в палате течёт крыша, а больные боятся простудиться, никакое светлое завтра не наступит. Оно будет построено на песке обиды и недоверия. Дай клиницистам их ремонт. А тем, гениям из будущего, дай чёткую задачу: к моменту окончания этого ремонта подготовить для тебя не мечты, а чёрно-белый, железобетонный план на ближайшие три года. С пошаговым бюджетом, конкретными, проверяемыми целями и списком ответственных. Пусть научатся облекать звёздные прогнозы в цифры и сроки. Как мы когда-то учились.

В кабинете воцарилась тишина. Андрей смотрел на экран, и постепенно комок неопределённости в его груди начал рассасываться, уступая место ясности. Чёткому, почти физическому пониманию правильного пути.

— Понял, — выдохнул он с облегчением. — Спасибо, отец.

— И ещё, — добавил Лев, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. — Иногда полезно выйти из этого своего командного пункта. Просто пройтись по коридорам. Заглянуть в палату, поговорить с пациентом. Увидеть, для кого ты всё это крутишь и вертишь. Иначе очень быстро превратишься не в стратега, а в бухгалтера, который считает чужие жизни строчками в отчёте.

Связь прервалась. Андрей откинулся в кресле, его взгляд упал на лежащий на столе последний номер журнала «Nature» — там была статья его же сотрудников о успешном редактировании гена у мышей. Рядом на экране компьютера мигала сводка: пятьдесят студентов-целевиков из Индии, Бразилии и Социалистической Республики Вьетнам успешно зачислены на первый курс. Мир учился здесь. Он взял карандаш, чтобы сделать пометку на рапорте терапевтов, когда дверь открылась.

— Прерву? — на пороге стояли Леша и опирающийся на трость Громов.

Андрей, улыбнувшись, встал навстречу.

— Да вы как раз вовремя, — сказал он. — Отец только что консилиум на расстоянии провёл. И знаете, Иван Петрович, он, кажется, в сто раз мудрее любого из нас. Давайте соберёмся все вечером у него на даче. Он, кажется, что-то хотел показать.

Дача Льва Борисова на волжском берегу не была ни роскошной, ни помпезной. Просторный деревянный дом, большая терраса, берег, поросший соснами. Сюда не долетал шум «Здравницы», только плеск воды и шелест ветра. Вечер собрал вокруг большого стола всё ядро «Ковчега» в его новом, расширенном составе: Лев и Катя, Андрей с Наташей и их маленькой дочкой, Соня, Леша с Аней, Мишка с Дашей, Громов. Сашка с супругой Варей и своим уже взрослым сыном Алёшей прислали телеграмму — не смогли вырваться из командировки в Новосибирске, где запускали новый фармацевтический комплекс.

Атмосфера была тёплой, неформальной. Разговоры за ужином текли легко, и через них, как узор сквозь ткань, проступало лицо нового мира — того мира, который они построили.

— Представляете, — смеялась Наташа, укачивая на руках засыпающую дочь, — ко мне в лабораторию приехал стажёр из Калифорнийской Социалистической Республики. Так он на первом же собрании встал и заявил, что выиграл грин-карту СССР и теперь будет здесь жить и работать всегда! Говорит, у них там хоть и налаживается, но «дух созидания», как у нас, придётся растить ещё лет двадцать.

— Дух, не дух, — ворчал Громов, накладывая себе ещё немного жареной рыбы. — А по телевизору одно просвещение. То про строительство больниц в Объединённой Африке, то про помощь Кубе после урагана. Сериалов хороших, про разведчиков, уже не сыщешь.

— Зато эффективно, — вставил Андрей. — Китай, между прочим, полностью завершил свою национальную программу «Здравниц». По нашим лекалам, но со своими особенностями. Договор о взаимном обмене специалистами подписали на тридцать лет вперёд.

— И правильно, — отозвался Леша. — Лучше, когда друзья сильные и здоровые, чем слабые и больные.

Они говорили о мире, где Лига Наций со штаб-квартирой в Москве уже два десятилетия гасила конфликты по всему миру, а понятие «холодная война» изучали в университетах как исторический курьёз. О том, что гражданство СССР было самым престижным в мире, а уровень жизни обычного инженера или врача из Куйбышева давно и всерьёз превосходил тот, что когда-то снился Ивану Горькову в его 2018 году. Это был не пафос, это была простая, почти бытовая констатация фактов их реальности.

Когда ужин закончился и маленькую внучку Льва унесли спать, все переместились в гостиную с большим камином, в котором, несмотря на лето, тлели поленья — для атмосферы. Леша поднял тост.

— Я хочу сказать просто. За тишину. За то, что наши дети и внуки не знают воя сирен и грохота канонады. И за то, что мы эту тишину… не получили в подарок. Мы её заслужили. Выстрадали. Построили.

Все выпили. И в этой паузе, наполненной только треском огня, Лев негромко сказал:

— Раз уж собрались все, кто помнит начало… я хочу кое-что показать.

Он встал, немного скованно размял спину, и подошёл к камину. Его пальцы нащупали на каменной кладке почти невидимую глазу неровность, надавили. С лёгким щелчком выдвинулся небольшой потайной ящичек. Лев вынул из него предмет, завернутый в замшевую ткань, и положил на низкий стол перед диваном. Развернул.

На тёмной ткани лежал золотой слиток. Большой, на 12.5 килограммов. Тусклый, неотполированный, на его поверхности виднелись мелкие царапины и крошечное клеймо — орёл со свастикой.

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на золото. Это был тот самый слиток, привезённый Артемьевым почти четверть века назад. Все знали историю: Лев вложил эти средства в лабораторию полимеров, из которой выросли и искусственные сосуды, и новые импланты. Но никто, кроме Кати, не видел воочию припасенный слиток.

— Громов сегодня