Его Дубейшество - Сергей Витальевич Карелин

— Арестовать бы тебя… — шмыгнула она носом. — Чтобы не ехал никуда. Да только это не в интересах государственной безопасности. И… я хочу, чтобы ты знал кое-что. Ну, чтобы был стимул вернуться.

— Он у меня и так есть, — пожал я плечами.

— Ты не понял… В общем, у рода Кремницких есть особые техники и алхимические рецепты, которые… помогают женщине подготовиться принять от сильного мужчины… без травматических последствий…

— У нас же было уже… И без последствий.

— Ага. А техники помогут, чтобы они были. Эти последствия…

Я спиной вперёд попятился к шлюзовой двери.

— Не понимаю, о чём ты. Не понимаю… — повторял я.

Агнес с понимающим смешком сказала:

— Всё он понимает! Просто опять дурачком прикидывается! С нами этот номер давно не прокатывает. Мы всё знаем, Коля… Как облупленного… Ты ведь и её уже чуточку сильнее сделал, верно? Думаешь, никто не догадывается зачем? У тебя всё на лице написано!

— Да у меня скупая мимика! — попытался оправдаться я. — Только брови и двигаются.

— Зато глаза красноречивые… — подмигнула Кремницкая, стрельнув своими глазами цвета грозового майского неба, и послала воздушный поцелуй.

Вот ведь… женщины!

Двое членов экипажа собрали трап и закрыли дверь. Пятно жёлтого света на траве тут же исчезло, остались только зелёные фонарики. Первые секунды люди внизу ещё знали, куда смотреть, а потом их глаза стали беспомощно блуждать по пустому небу. Маскировка действовала.

Дирижабль поднялся в небо и быстро набрал ход. Взяли минимум припасов и вещей — только самое необходимое, чтобы максимально облегчить судно. Двигались на юго-запад, к Альпам, чтобы под прикрытием гор миновать опасные участки.

В гондоле, и особенно на капитанском мостике царила непривычная тишина. За бортом тихо вспарывали воздух большие лопасти, передавая тревожную вибрацию остальному корпусу. От этого у меня заурчало в животе. Что поделать, я сегодня не выспался, а когда не высыпаюсь, то хочу есть.

Вскоре мы приблизились к Альпийским вершинам. Снизу чёрные, покрытые стеклом, тянулись долины, а впереди белел снег на горных склонах. На фоне широкого окна темнела фигурка Лакроссы. Мускулистая и обычно несгибаемая оркесса обнимала себя за плечи.

Остальные женщины тоже присутствовали здесь. Агнес за штурвалом, княжна — на радио, Лиза — в журнале, но её глаза застыли на одном месте, графиня Вдовина с любопытством рассматривала свои пальцы, будто впервые видела, и время от времени оттопыривала воротник белой блузки, запускала их туда и что-то с удовлетворением нащупывала. Вероника играла в ладушки то с Альфачиком, то с Гошей. Гоше, конечно, проигрывала. Всё-таки у него восемь лап, но Молчанова не унывала. Дриада Маша свернулась клубочком в кресле и медитировала.

Верещагина с нами не было. Он долго раздумывал и в конце концов решил сам повести в бой свою баронскую дружину. В память о тех, кто погиб, давая ему уйти несколько недель назад, когда люди Деникина осадили особняк его отца. Я одобрил такое решение. Ну а Никона за ним присмотрит вполглаза.

Подошёл к Лакроссе и проследил за её взглядом. Но там не было ничего, кроме гор. Видимо, смотрела она не вдаль.

— Что это с тобой? — спросил я её.

— Да так… Просто забавно, — зябко дёрнула она плечами, а её выцветшая прядь соскользнула вниз и повисла, прикрыв часть лица. — Всю жизнь я мечтала о великой битве, о том, как одолею всех врагов. И вот она! Величайшая битва всех времён. О ней будут петь песни, слагать легенды и писать книги столько, сколько будут существовать орки, люди и все остальные. Будут петь и говорить о нас. А меня знобит. Тело плохо слушается, а ноги вовсе немеют.

— Это страх называется.

— Я знаю.

— Это нормально.

— Знаю, — кивнула Лакросса и слабо улыбнулась. — Просто… что, если мы не победим? Тогда наступление провалится, войска разобьют, и Саранча захватит мир. Её просто некому будет остановить. А самое главное — Мита навсегда останется в руках Врага.

— Помнишь, я как-то Паше сказал, чтобы он не верил в себя, а верил в мою веру в него? — приобнял я оркессу.

Она и правда слегка дрожала.

— Что-то такое ты рассказывал, да…

— Так вот, я тогда солгал. Лакросса, — я взял её за плечи и развернул к себе, ореховые глаза нерешительно остановились на моём лице, — не верь в мою веру в тебя. — Она удивлённо хлопнула ресницами. — Верь в себя. И верь в свою веру в себя!

Взгляд девушки на несколько секунд обратился внутрь неё самой. Затем она сказала:

— Я как будто понимаю. И не понимаю.

— Да я иногда сам себя не понимаю… — пожал плечами.

— Иногда? — едко заметила Агнес, сидевшая рядом за штурвалом.

— Цыц, мелочь зелёная! Нечего тут уши развешивать! — сурово взглянул я на эту заразу. А она закатила глаза и заткнула уши.

— Я одно знаю, — продолжил, чуть крепче сжав обтянутые мышцами и бронзовой кожей плечи Лакроссы, — победим или нет, но ударим так, что земля содрогнётся. Вложим в удар все силы и вырвем Миту из лап Тарантиуса. А его загребущие лапы узлом завяжем! — Мой голос сам собой стал громче. — Это из-за Тарантиуса Деникин охотился за мной, из-за него вас брали в заложники и пытались убить. Из-за него Саранча атаковала Питер и погубила кучу людей, из-за него погиб Император и страна погрузилась в хаос. Эта тварь чешуйчатая не даст нам спокойно жить, любить друг друга и детей рожать. Пока жива Саранча, спокойной жизни нам не видать. Лично я просто в ярости. А ты, Лакросса Морок, в ярости?

Глаза оркессы полыхнули огнём, а кулак сжался до хруста.

— Да… — скрипнула она зубами.

— Так-то лучше, — кивнул я. — Через часов десять мы подойдём к Берлину с запада. Там и встретимся с врагом и обрушим на него всю нашу ярость!

У меня самого аж в груди забухало. Ужасно хотелось поскорее добраться до Роя и дать ему уже звездюлей.

— Мне послышалось, или Коля сказал «детей рожать»? — наклонила набок голубую головку Василиса.

— За такое и умереть не жалко… — с чувством произнесла и нахмурила пепельные брови блондинка, оторвавшись от журнала.

И опять смысл сказанного мной прошёл мимо них всех,