Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

— Дозволь слово молвить, боярин.

Голицын кивнул.

— Если они и желали напасть нынче, то весть о твоем подходе их упредит и напугает, — сказал Толбузин, рубя воздух широкой ладонью. — Теперь они думать будут, как бы поразить нас неисчислимым числом. А для сбора великой орды им нужно время. Они, маньчжуры, неспешные. Идут всегда медленно, окруженные обозами, слугами, шатрами. Но воюют зело хорошо и упорно. Нельзя их недооценивать. У них четыреста тысяч армия, и вовсе их две… Там сложно все, я и не ведаю, но одни китайцы подчинились маньчжурам и воюют за них.

Василий Васильевич Голицын вновь задумался, опершись на балюстраду. Ветер трепал полы его богатого кафтана.

В который раз он размышлял над тонкой гранью между войной и миром. Дипломатия, в которой он был искушен, как никто другой в России, возможна лишь в двух случаях. Либо, когда обе стороны понимают, что взаимным кровопролитием ничего не добьются, либо, когда одна сторона уже на грани разгрома и молит о мире любой ценой.

Но здесь, на Амуре, ни того, ни другого еще не случилось. Значит без войны никак не обойтись. Ну или демонстрации силы, но такой… А как убоятся китайцы десяти тысяч, если у них четыреста тысяч?

Китайский Богдыхан Канси не знал истинной силы русских. Да, его войска уже неоднократно стыкались с казаками Бейтона и Толбузина, и нельзя сказать, чтобы маньчжуры выходили из этих стычек победителями. Казаки дрались люто.

Но Лантань, китайский полководец, не знал главного. Он не знал, что половина регулярного московского войска, приведенного Голицыным, сейчас рассредоточена по разным острогам от Енисейска до Нерчинска, ожидая приказа сомкнуть ряды. И потому очень скоро русских в Албазине вдруг станет вдвое больше.

Не знали китайцы и о новом оружии.

Голицын вспомнил, как на полигоне под Москвой смотрел на работу метких стрелков-преображенцев. Он сам, скинув соболью шубу, стрелял из новых нарезных винтовок — «винтовальных пищалей», — чтобы лично понимать смертоносность этого оружия. И пришел в сущий восторг.

По сведениям лазутчиков, которые скрупулезно собирал Голицын, тяжелые китайские «лом-пушки» били чугунными ядрами не дальше чем на четыреста пятьдесят шагов. Могли и дальше, если задрать ствол, но тогда при повышенном заряде пороха пушку просто разрывало, убивая своих же артиллеристов.

А вот русские стрелки из винтовок, пусть и не с абсолютной меткостью, но уверенно разили ростовую цель на расстоянии более пятисот шагов! То есть, преображенцы могли выбивать вражеских пушкарей еще до того, как те подкатят свои орудия на дистанцию выстрела.

А если прибавить к этому отличные полковые пушки, первые, что были отлиты на уральских заводах и привезены Голицыным сквозь тайгу… Преимущество могло оказаться на стороне русских, даже если китайцы пришлют сюда пятидесятитысячную армию. Да хоть стотысячную. Но четырехтысячную? Такие цифры были не постижимы. Сколько это?

Стены выдержать должны, тем более, что с князем есть и те, кто умеет делать цемент из золы. И уже в ближайшее время начнется переустройство всей обороны.

Главное — чтобы хватило пороха, свинца, картечи. И чтобы не лопнули стволы орудий от перегрева. А то Антуфьев на своих заводах на Урале лил пушки впопыхах, спешно.

Князь обернулся к старшинам албазинским.

— Есть ли у вас кого послать к китайцам? Сказать, что мы готовы к переговорам? — спросил Голицын тихим, но твердым голосом.

Бейтон и Толбузин переглянулись.

— Они же сами ждут нашего ответа на свои условия по сдаче города, токмо жа давеча присылали. А мы и не ответили, — сказал Толбузин. — Так что найдем. Любого из толковых казаков можем послать. Переводчики имеются.

— Не убьют посланца? Маньчжуры скоры на расправу, — сомнение мелькнуло в глазах князя.

— Не посмеют, — уверенно мотнул головой Толбузин. — Уже одно то, что ты, ближний царский боярин, привел сюда войско регулярное, их охладит. Убивать послов при такой силе они не станут, побоятся гнев навлечь до времени. И они порою много думают и готовы говорить. Не лихие, как степняки.

Голицын усмехнулся. Взгляд его стал по-лисьи хитрым. Он шагнул ближе к командирам гарнизона и заговорил так тихо, чтобы слышали только они двое.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Враг ни в коем случае не должен знать о том, сколь много у нас войска и какое у нас оружие, — князь чеканил каждое слово. — Пусть Лантань, или как там зовут циньца-полководца, думает, что мы слабы. Пусть приведет весной ровно столько своих воинов, чтобы мы с нашими скрытыми силами смогли перемолоть их под этими стенами. Выбьем первую армию — на вторую у них пылу поубавится, а там, глядишь, и сами о мире запросят. На наших условиях. Ясно ли говорю?

Афанасий Иванович Бейтон, немец, ставший русским патриотом, медленно кивнул, расплываясь в хищной улыбке:

— Понятно, Василий Васильевич. Заманим медведя в берлогу… а там и рогатину подставим. Так а что до того, чтобы подмога прибывала? — спросил Бейтон.

— В пути и к осени будут три полка. Один драгунский…

— Какой? — спросил Талбузин.

Голицын усмехнулся и рассказал о новом в России роду войск.

— Задачи ставит государь перед нами, кабы Амур прочно взяли. Тут хлеб будет родить и кормить нужно многих, Енисейск и Нерчин…

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как скребется мышь под полом. Казачьи старшины переваривали услышанное. Выжить бы, а тут сельское хозяйство развивать. Да у них, сколько не сеяли, китайцы все едино выжигали. Может в этот раз получится собрать урожай? А так да — землица тут хорошая и погода не самая капризная.

До сего дня Албазин был, по сути, большим зимовьем. Чуть меньше тысячи защитников за стенами. Еще сотни три разбросаны по малым заимкам и слободам, которые и острожками-то не назовешь — так, тын да вышка, чтобы мужиков от лихих людей беречь, а не от регулярной армии. Да, поля уже распахали, хлеб сеяли, но каждый понимал, что они здесь — смертники. Отрезанный ломоть.

И вот этот московский барин в шелках говорит им такое, от чего голова идет кругом.

— Три тысячи… — прошептал Толбузин. — Рейтары… Это ж сила, какой Амур не видел. Драгуны енти ешо.

— Это только начало, Алексей Ларионович, — Голицын отпил вина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Мне их здесь всех сразу кормить нечем, потому идут частями. Каждую ночь по триста-четыреста сабель подходить будут.

Князь встал, подошел к карте, висевшей на стене. Дряная, надо сказать карта. На удивление у него даже лучше из Москвы