Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Двойная связка на выходе, три барьера подряд. Тот самый трудный участок конкура, тот самый, о котором предупреждал Леднев накануне у ограждения. Я преодолел их на длинной ноге, сумев найти нужный темп с самого начала. Первый барьер чисто, второй еще лучше.

На третьем, последнем барьере связки, я засомневался и хотел взять управление на себя, но потом передумал. Но все равно решил довериться коню и он меня не подвел. Ронин прыгнул чисто, ни разу не прикоснувшись к жерди.

Я довел коня до финишных ворот, перевел на шаг. Бок ходил тяжело, пена падала с губ редкими каплями.

— Чисто, — объявил судья у финиша. — Без штрафа. Норма времени соблюдена.

Спешился у выхода из зоны финиша, отдал повод подбежавшему Доновану. Тот принял коня, кивнул мне с явным одобрением, сказал что-то по-английски, чего не разобрал полностью, но тон был понятен без перевода.

Леднев ждал у ограждения, подошел и коротко пожал руку.

— Чисто, — сказал он. — Лучший результат за весь день, по всему протоколу. Даже ирландец с четырьмя штрафными остался позади тебя.

Тишин стоял чуть поодаль, с блокнотом, не открытым до сих пор. Подошел, посмотрел на меня внимательно, поверх очков, тем же взглядом, каким когда-то смотрел Никитин на Карла Маркса, в коммунальной кухне, много лет назад.

— Ну ты даешь запасной, — сказал он. — Самый лучший результат на конкуре. Запомни этот день, он тебе еще пригодится, когда самому придется кого-то учить.

Я не ответил сразу, снял шлем, вытер лоб тыльной стороной перчатки, чувствуя, как под мокрой от пота рубашкой начинает знобить на прохладном ветру, тянувшем через открытое поле с дальних холмов.

В комнате отдыха при конюшне, отведенной для советской команды на время подсчета итогов дня, Тишин разложил на раскладном столе протокол этапа, полученный от секретариата соревнований, отпечатанный на двух языках через один интервал.

Я сел напротив, рядом опустился Леднев, снял шлем, положил на колени, вытирая лицо полотенцем.

— Смотрите сами, — Тишин пододвинул листок ближе, ткнул карандашом в верхнюю строку. — Результаты этапа конкура, все участники, сумма штрафных очков за прохождение маршрута и превышение нормы времени.

Первой в списке стояла фамилия Печака, поляка, о котором на разминке говорили как об одном из главных претендентов на общий пьедестал. Один повал, четыре очка штрафа.

— Печак постоянно ровно идет, — заметил Леднев, глядя на цифру. — Ему конкур никогда особо не мешал бороться за медали.

Второй строкой значился Даффи, ирландец, тот самый, что показал лучший результат в первой половине дня. Тоже четыре очка, одно касание на связке.

— Дальше ты, Леднев, — продолжил Тишин, ведя карандашом по списку. — Один повал в связке, восемь очков.

Леднев кивнул коротко, без комментариев, будто заранее знал этот результат, не удивился цифре.

Моя фамилия стояла ниже, третьей от начала списка среди лидеров, вписанная от руки на полях, отдельной строкой, добавленной уже после основного протокола, отпечатанного заранее.

— Ноль штрафных, — сказал Тишин, подчеркивая цифру ногтем. — Единственный чистый результат за весь день, среди всех участников турнира, от любой сборной.

Достал из планшета блокнот, начал переводить сырые очки в баллы по таблице ЕВСК, принятой для международного зачета, тот же принцип подсчета, каким пользовался еще Никитин на зональных, только таблица теперь другая, союзная, с иными коэффициентами для взрослого разряда.

— По конкуру у тебя чистый максимум за вид, — сказал он, останавливая карандаш на итоговой цифре. — Тысяча сто очков ровно. У Печака и Даффи, с их четырьмя штрафными, чуть меньше, разница небольшая, очков пятнадцать-двадцать, таблица не линейная в этом диапазоне.

— А у меня? — спросил Леднев, наклоняясь ближе к листку.

Тишин быстро пересчитал вторую строку.

— С восемью штрафными теряешь побольше, очков пятьдесят от максимума. Не критично после одного вида, но заметно.

Сложил суммы по итогам двух прошедших дисциплин, фехтования и конкура, вместе, свел в общую таблицу личного зачета, куда вносились и другие участники турнира, судя по разложенным рядом протоколам с результатами фехтовального этапа, прошедшего накануне.

— По сумме двух видов лидирует Печак, — сказал Тишин, откладывая карандаш. — За ним плотная группа, ты в этой группе, Леднев, тоже, отставание умеренное. Впереди еще три вида, стрельба, плавание, бег. Расклад открытый.

Леднев молчал, глядя на таблицу, где сумма Печака оставалась выше остальных на заметную величину, но не настолько, чтобы считать вопрос решенным заранее.

Я смотрел на собственную строку в протоколе, на цифру, написанную от руки, туда, где еще утром не было даже места для моей фамилии в общем списке участников этапа.

— Завтра продолжим, — сказал Тишин, закрывая блокнот. — Расписание то же, что и всегда, подъем в семь, тир к десяти. На сегодня разбор закончен, коней сдать конюхам, форму в чистку, отдых по распорядку.

Встал из-за стола, сложил протоколы обратно в папку и вышел из комнаты отдыха первым, оставив нас с Ледневым вдвоем при неубранном раскладном столе, где на потертой клеенчатой скатерти еще лежал забытый карандаш с обгрызенным по краю ластиком.

Глава 22

Скандал

Зал фехтования при университете Монреаля занимал крыло нового спортивного корпуса, отстроенного специально под Игры, с потолком в два света и восемью дорожками, разложенными параллельно вдоль всего помещения. Проснулся я в шесть, как и накануне, оделся при свете из-за штор, не разбудив соседа, спавшего на соседней койке лицом к стене.

Автобус до университета шел двадцать минут, через центр города, мимо каменных домов старой застройки, потом вдоль широкого проспекта с трамвайными путями посередине. За окном мелькали вывески на французском вперемешку с английским, кофейни только открывались, редкие прохожие спешили к остановкам.

В раздевалке при зале я переоделся в форму фехтовальщика, полученную еще в Москве, синюю, с гербом на груди. Проверил маску, нагрудник, электрический жилет для аппарата, идущий поверх формы, с разъемом сзади под провод-катушку.

Онищенко переодевался у соседнего шкафчика, спокойно, без суеты, застегивал пуговицы куртки одну за другой. На скамье рядом лежал чехол с личной шпагой, тем самым оружием, привезенным из Москвы, а не выданным судейской коллегией из общего резерва.

Я подошел ближе, чем требовалось для случайного соседства у шкафчиков. Постоял, глядя, как тот проверяет клинок, сгибает между ладонями, пробуя упругость металла.

— Борис Григорьевич.

Онищенко поднял на меня взгляд, не сразу, продолжая сгибать клинок