Кьяроскуро - Горан Скробонья

– Мадам Дьёлафуа находится под неусыпным наблюдением моей службы с того дня, как вы впервые с ней встретились, – сказал Кук. – Она в безопасности, насколько это возможно в нашей ситуации.

– Ну… Ле Гранд все равно убежден, что без обозначенного ключа невозможно взломать код и интерпретировать инструкции, – задумчиво произнес писатель. – Будем надеяться, что они оставят Жанну и Леббока в покое, по крайней мере на данный момент.

– Я хотел кое о чем спросить, Глишич, – обратился к нему детектив Рид. – Я приходил сюда не раз и провел несколько часов у твоего изголовья. Ты был в бессознательном состоянии и часто повторял одну и ту же фразу на латыни: «Hodie mihi, cras tibi». Мне интересно, это для тебя имеет какое-то особое значение? Поверь, у меня есть причина об этом спрашивать.

При всем желании Глишичу не удалось бы обмануть и более наивного собеседника, не то что инспектора Скотленд-Ярда, поэтому он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул и словно избавился от тревоги, которая его мучила.

– Буду откровенен, Рид, логика подсказывает искать более простые объяснения, говорит, что это просто совпадение, но я не из тех, кто думает, что разум – истина в последней инстанции.

Рид с любопытством посмотрел на Глишича.

– Видишь ли, десять лет назад эту фразу произнес сербский преступник по имени Сава Саванович, после того как мы наконец поймали его. «Hodie mihi, cras tibi». В тот момент я не обратил на это особого внимания, потому что думал, что он хочет показать нам свое интеллектуальное превосходство. Честно говоря, я вспомнил ее только недавно. Подозреваю, ты уже слышал эту фразу?

Рид посмотрел на остальных – и снова на Глишича.

– Ты прав, но это лишь часть фразы «Hodie mihi, cras tibi cur igitur curas» – «Сегодня меня, завтра тебя – какая разница». Эту надпись я видел на здании в Эдинбурге – Хантли-хаус, в котором когда-то располагался Эдинбургский музей. Между первым и цокольным этажами на фасаде находится мемориальная доска с надписью на латыни и датой – 1570 год.

– Я правильно понимаю, что ты там был?

Рид кивнул.

– Да, у меня была возможность посетить это место во время соревнований по воздухоплаванию в Шотландии. Раньше это был исторический музей, там выставляли предметы декоративного искусства – от гравированного стекла и серебра до старинных костюмов, часов, фарфора и керамики восемнадцатого века.

– Был?

– Да… В то время, когда я видел эту фразу, все здание уже разделили на квартиры для аренды, и я слышал, что в Хантли-хаусе проживало целых двести пятьдесят семей.

– А как же музейные экспонаты?

– Я и сам задавался этим вопросом, поэтому направился в ратушу. Там мне сказали, что коллекцию разделили на несколько складов и бо́льшую ее часть – ту, в которой находились предметы, приобретенные в течение десятилетий и столетий, но происхождение или назначение которых не совсем ясно, – отправили в Лондон по специальному соглашению между администрацией Эдинбурга и Британским музеем, чтобы ее мог– ли изучить кураторы и сотрудники этого учреждения.

– Учитывая то, что я пережил десять лет назад, – задумчиво сказал Глишич, – не хочу легкомысленно отвергать что-либо из того, что Саванович тогда мне рассказал. Он повторил это предложение как своего рода… предсказание. И я совершенно об этом забыл до сегодняшнего момента.

– А теперь вспомнил, – кивнул Рид. – И если ты прав и это было пророческое предупреждение, это может стать нашей зацепкой.

Писатель почесал за ухом, уставившись в окно, словно не замечал никого в комнате. Наконец, после недолгого молчания, посмотрел на детектива.

– Это может быть указатель, ключ к разгадке пропавшего артефакта нашего друга. Что, если в этой фразе зашифровано местонахождение предмета, без которого Ле Гранд не сможет завершить свою зловещую миссию?

Полковник Джим Кук обратился к Риду:

– Похоже, нам придется как можно скорее нанести визит мистеру Эдварду Томпсону. Если кто и знает что-нибудь о судьбе части эдинбургской коллекции, отправленной в Лондон, так это он.

Рид снова кивнул и, заметив вопросительное выражение на лице Глишича, объяснил:

– Томпсон – известный палеограф, с прошлого года он – главный библиотекарь и директор Британского музея.

– Тогда нам действительно надо поехать туда как можно скорее, – сказал писатель. – Вполне возможно, проклятый артефакт все это время находился прямо у нас под носом – в одном из ящиков музейного склада.

– А это значит, что он в зоне досягаемости и Ле Гранда, – мрачно подытожил полковник.

«Да, – подумал Глишич, – но у Ле Гранда не было помощника в лице Савы Савановича».

Какова бы ни была правда, но, случайно или намеренно, человек, которого они прозвали Кровопийцей, дал им значительное преимущество.

– Нам повезло, что вы такой поклонник искусства, Эдмунд, – сказал Кук. – Если бы не ваш интерес к Хантли-хаус, мы бы никогда не пришли к этой версии, какой бы достоверной она ни оказалась.

Рид цинично улыбнулся.

– Полагаю, полковник, ваше замечание основано на распространенном предубеждении, что представители закона – обычные простолюдины.

– Нет, вовсе нет. Извините, если мы неправильно поняли друг друга. Я бы никогда не подумал так про сотрудника столичной полиции.

– А что насчет Потрошителя? – Глишич прервал дискуссию, прежде чем она переросла в более жаркий тон. – Произошло ли еще какое-нибудь убийство, которое можно было бы с уверенностью приписать этому человеку?

– Ни писем, ни открыток от Потрошителя мы не получали, – Рид намекнул на письма «Дорогой начальник» и «Дерзкий Джеки», с которыми преступник обращался к публике в начале своего кровавого буйства.

– Может быть, в аду бастуют почтальоны. – Глишич ответил в той же манере – намеком на письмо под названием «Из ада». – А что с Мекейн? Есть ли прогресс в этом расследовании?

– Пока мы в тупике, – угрюмо признался Рид. – Мы получили подтверждение от французских коллег, что Джилл Эри Мекейн и Йен Беллами ступили на французскую землю, после чего затерялись внутри страны.

– Фамилия мальчика Беллами?

– Беллами – девичья фамилия бабушки мальчика по материнской линии, она француженка по происхождению, – пояснил Рид.

– Беллами, – прошептал Глишич себе под нос. – Прекрасный друг… с тех пор, как я перевел больше десяти лет назад «Коломбу» Мериме, я все так же греховно влюблен во французский язык и в их кулинарное мастерство.

– Означает ли это, что вы голодны? – спросил Кук. – Замечательная новость, если аппетит к вам возвращается.

– Ладно, давайте отложим разговор о Потрошителе, – предложил Рид. – За это время произошло много более важных вещей. И Глишич… нам следует их обсудить, как только ты