Фантастика 2026-160 - Вахтанг Глурджидзе

Азимут некоторое время шёл молча. Потом хмыкнул.

— Долги отца, — повторил он задумчиво. — Это они лихо придумали. Надо отдать им должное.

— Юридически — чисто. Долги есть. Наследник есть. Формально всё верно.

— Формально, — протянул Георгий с таким выражением, будто слово оставило неприятный привкус. — И что ты собираешься делать?

— Думаю.

— Для тебя дело привычное… И что придумал?

— Думаю о том, — произнес Чернов, не обращая внимания на его тон, — что, возможно, здесь не стоит оставаться на зиму.

Азимут остановился.

Чернов сделал еще шаг и тоже остановился. Обернулся.

Георгий смотрел на него с тем особенным выражением, которое Константин за долгие годы их знакомства научился распознавать безошибочно. Не раздражение. Не удивление. Что-то среднее — когда умный человек слышит от другого умного человека что-то, что считает глупостью, и еще не решил шутки ли это.

— Слушай, — произнес Азимут наконец.

— Слушаю.

— Ты сейчас серьёзно?

— Георгий…

— Нет, подожди. — Он снова пошёл, поравнялся с Черновым. — Ты хочешь снять мальчишку с места, потому что Зарубин подал какую-то бумагу в столичный суд?

— Дело не в бумаге. Дело в том, что это начало. Сначала — суд. Потом — интерес к тому, где именно находится наследник. Потом…

— Потом ещё что-нибудь, — перебил Азимут. — Константин. Мы в Сургуте. Ты понимаешь, что такое Сургут для столичного судьи? Это край земли. Это три недели езды в лучшем случае. Это такая дыра, куда ни один приличный пристав не поедет добровольно, а неприличный — не доедет.

— Зарубин найдёт способ.

— Возможно. Когда-нибудь. — Азимут поднял воротник, поморщился на морось. — Но не сейчас. И не зимой. Ты собираешься тащить мальчишку по трактам в октябре, когда у него еще не решена проблема с синдромом Галкина, а Мойша ещё не закончил работу — только потому что в столице какой-то Зарубин подал какую-то бумагу?

Чернов молчал.

— У тебя, — продолжил Георгий чуть тише, — есть привычка делать два шага вперёд, когда достаточно одного. Я понимаю, откуда она. Но иногда, Костя, просто не надо двигаться. Просто надо стоять и смотреть.

Они поднялись на крыльцо.

Константин взялся за ручку двери и некоторое время стоял так.

— Захар просил не торопиться с решениями, — сказал он.

— Умный человек, — кивнул Азимут.

— Он также просил держать Макса подальше от всего, что связано с этим делом.

— Ещё умнее.

— И добавил, — Чернов открыл дверь, — что если Зарубин начнёт шевелиться раньше весны, он даст знать.

— Вот видишь, — произнёс Георгий, переступая порог. — Захар даст знать. Мойша сделает ботинки. Зима пройдёт. А мы с тобой пока выпьем чаю и не будем устраивать лишнего движения там, где его не требуется.А с синдикатом и думать нечего. В этом городе без моего ведома дажи мышь не чихнет.

Константин ничего не ответил, но по лицу было видно — Георгий был прав. Это и раздражало.

Дом стретил их тишиной.

Не той тишиной, которая бывает, когда все просто заняты своими делами. Другой — немного настороженной.

Кузьма появился из коридора с полотенцем на руке.

— Кузьма, — произнес Чернов, снимая пальто. — Где Макс?

— В подвале, — ответил старик.

— А Мойша?

— Там же, господин.

Константин посмотрел на него.

— Давно?

— Третий час, — невозмутимо произнес Кузьма.

Слуга молча кивнул Азимуту и ушёл обратно в коридор. Молча, с прямой спиной и уже привычной невозмутимостью.

Георгий подошел к двери, которая вела вниз. Откуда-то из-за неё, приглушенно, едва слышно, доносилось что-то неразборчивое. Голоса на повышенных тонах.

— Третий час, — повторил Георгий и поднял одну бровь.

Они переглянулись и направились вниз, где было непривычно светло.

Мойша притащил с собой какой-то артефактный фонарь — холодный, ровный белый свет, без мерцания. Стол был завален инструментами, кожаными обрезками, листами со схемами, парой книг и кучей клочков с расчетами. Рядом — несколько пар колодок для обуви, мотки тонкой проволоки, пузырьки с чем-то.

За столом сидели двое.

Мойша — красный, со съехавшими на нос очками, с куском кожи в одной руке и рунным резцом в другой. Макс — напротив, со скрещенными руками, со взглядом ребенка, которого пытаются убедить, что тушеная капуста — это вкусно.

Оба орали.

Одновременно.

— … и я тебе говорю, что привязка — это единственный способ! — Мойша стукнул резцом по столу. — Я делал это тридцать лет, мальчик! Тридцать лет! Ты понимаешь, что такое тридцать лет?

— Тридцать лет ошибок — это всё равно ошибки! — отрезал Макс. — Привязка держит артефакт к точке, а не к объекту! Ты сам сказал — резонансная система! Если сместить фокус на носителя, ботинок вообще никуда не денется, он просто…

— Ты мне будешь объяснять резонансные системы⁈ Мне⁈ Я эти схемы делал, когда тебя даже в планах не было!!! Эти же системы были на каждом «подкладном», у любого уважающего себя карманника!

— Кто-то же должен говорить! — развел руками Макс. — Сами сказали, что по этим самым железякам в ладонях, воришек и брали!

— Константин, — произнёс Азимут рядом, тихо и совершенно спокойно. Взгляд его остановился на Мойше, что начал краснеть от злости. — Еще немного и Мойша его убьет.

— Или Макс его чем-нибудь шандарахнет, — так же тихо ответил Чернов.

— Шансы примерно равные.

Оба стояли в дверях и наблюдали за скандалом. Их либо не заметили, или просто проигнорировали.

— Я не дам тебе совать в ногу никакой артефакт! — Макс выпрямился на стуле. — Ты слышал, что Эскулап говорил про каналы? Любое инородное вмешательство — это риск!

— Инородное вмешательство! — Мойша всплеснул руками. — Он говорит об инородном вмешательстве? Это не вмешательство, это замкнутая система, которая не имеет отношения к твоим каналам! Это тонкая, ювелирная работа, которую я делал для людей куда серьёзнее тебя, и никто из них после этого не жаловался! Тем более, работа будет на коже, а не в глубине тканей.

— Ты говорил это про воровские перчатки! А у меня ботинок вообще-то!

— Ботинки я тоже делал!

— Тут вообще другой принцип! Там надо своровать, а тут надо, чтобы ботинок не сбежал!

— Принцип один и тот же!

В углу, в старом