Фантастика 2026-158 - Максим Арх

До Пензы я добирался поездом на следующий день, отдельным купе, выделенным облспорткомитетом для чемпиона и сопровождающего его представителя комитета. За окном мелькали подмосковные поля, луга Рязанщины, затем уже родные пензенские перелески, начавшие желтеть по краям, как желтеют они каждый год к исходу июля.

На пензенском вокзале меня встречали немногочисленной группой. Ковригин, Лев Борисович, Харченко, приехавший специально с занятий в тире «Динамо», не переодевшись, в том же свитере, в каком проводил тренировки со своими учениками.

— Ну, чемпион, — Ковригин обнял крепко, без обычной шутливости в голосе, хотя по глазам было видно, что удерживает эмоции с трудом. — Дошли до дела. Виктор Семенович гордился бы, я в этом не сомневаюсь ни секунды.

Лев Борисович пожал руку молча, задержал ладонь чуть дольше обычного, глядя прямо, без слов.

Харченко, подойдя последним, только кивнул, коротко, по-стариковски, сказал одну фразу, ту самую, какую произносил обычно после особенно удачной серии в тире:

— Тренажер тот деревянный, что я тебе давал, цел еще?

— Цел. В тумбочке общежития остался.

— Вот и хорошо. Пригодится, когда пистолетную программу дальше двигать будем.

В Пензе я задержался всего на день, дав короткое интервью областной газете и отчитавшись перед облспорткомитетом о результатах поездки. На следующее утро сел в машину, выделенную комитетом, для поездки в Громовку. Я туда не наведывался уже давно, с тех самых пор, как жизнь окончательно перетекла в общежития, тренировочные базы и стадионы других городов.

Дорога до Громовки заняла около двух часов. Сначала по асфальтовому шоссе, потом по грунтовой колее, знакомой с детства, петлявшей между полями. В конце июля уже начиналась уборочная страда, комбайны ходили по дальним участкам, поднимая за собой шлейфы пыли и половы.

Машина, старенький комитетский «Москвич», остановилась у околицы. Дальше водитель ехать не решился, помня, видно, о состоянии деревенской дороги в сухую погоду, превратившейся в глубокие колеи от тракторных колес.

Дальше я пошел пешком, неся небольшую сумку с личными вещами через плечо, узнавая и не узнавая одновременно знакомую с детства улицу. Правление колхоза стояло на прежнем месте. Все с тем же выцветшим красным полотнищем над входом, магазин-сельпо с тем же расписанием на картонке у железной двери.

У колодца стояли несколько женщин с ведрами, разговор их стих на полуслове, когда узнали идущего по дороге. Кто-то тихо ахнул, кто-то заспешил дальше по своим делам, явно намереваясь первой разнести весть по деревне о том, что Громов вернулся.

Наш дом стоял в конце улицы. Все та же изба, все тот же покосившийся забор с калиткой, чуть обновленной за прошедшие годы свежей доской взамен прежней, прогнившей.

Мать стояла у калитки. Видно, кто-то уже успел ее предупредить.

Может быть, из тех кумушек, что меня увидели. А может, просто вышла по обычному хозяйственному делу и увидела идущего по дороге сына.

Нина Петровна стояла неподвижно, держа в руках полотенце, которым, судя по влажным пятнам на ткани, только что вытирала посуду. На улице стояла полуденная тишина, репродуктор на столбе молчал, замерев между передачами, как замирал каждый день в этот час.

Я подошел ближе, остановился в двух шагах от калитки. Мать смотрела на меня долгим, внимательным взглядом, каким смотрят на что-то, что нужно вобрать в себя целиком, не упустив ни одной детали за месяцы разлуки.

— Приехал наконец, — сказала она просто, без лишних слов, будто я вернулся не с другого континента, увенчанный олимпийским золотом, а с обычной районной тренировки, задержавшись на день дольше обычного.

— Приехал, мам.

Она кивнула, повернулась, пошла к дому, не сказав больше ничего. Только у самого крыльца обернулась на секунду, убедиться, что я иду следом.

В доме пахло так же как всегда, дровяной печью, свежим хлебом, сухими травами, связками которых были увешаны стены сеней. На столе, будто мать заранее знала точный час моего прихода, стояла тарелка со щами, дымящимися легким паром, рядом краюха хлеба на деревянной доске.

Я сел за стол на свое прежнее место, у окна, откуда виднелся огород, поля за ним, лесополосу вдалеке, тот самый пейзаж, что не изменился ни на метр за все эти годы. Пока сам я проходил путь от четырнадцатилетнего мальчишки, впервые заплывшего саженками через Хопер, до олимпийского чемпиона, вернувшегося теперь в этот дом с золотой медалью, лежавшей в глубине дорожной сумки, брошенной у входа.

Мать села напротив, как садилась всегда, не расспрашивая ни о чем сразу, давая время просто побыть дома. За одним столом, в одной комнате, прежде чем начнутся все положенные разговоры, расспросы соседей, официальные визиты из района и области.

Я взял ложку, зачерпнул щей, попробовал. Вкус, знакомый с детства, кислых щей на разваренной картошке, с мясом и сметаной, каким мать кормила каждый раз долгие годы до отъезда в город.

За окном все также стояла тишина деревенского полудня. Только где-то вдалеке гудел трактор, да редкая курица квохтала за забором.

Весь долгий путь от той самой июльской пробежки по росистой траве пять лет назад до сегодняшнего обеда в родном доме улегся вдруг в это простое, тихое, ничем не примечательное действие — есть щи за материнским столом.

Вадим Шарапов

Командир Особого взвода

Россия. Новосибирск. Наши дни

В университетской аудитории было тихо. Солнечный зайчик бегал по потолку, натыкался на лампы, дрожал, повторяя рябь воды в уличной луже. Потом успокоился и притих в углу.

– Так что вы мне скажете, уважаемый Александр? – профессор Ангела Румкорф откинулась на спинку стула и посмотрела на высокого светловолосого парня, который задумчиво глядел в учебник, машинально потирая ладонью висок. – Не надо смотреть в книгу, там этого нет. Смотрите лучше в конспекты… ах да, я и забыла, Александр, что у вас были дела поважнее, чем мои лекции.

Светловолосый вскинулся в праведном негодовании.

– Ангела Викторовна! Вот вы ко мне придираетесь, честное слово!

– Я? – непритворно изумилась женщина. Опираясь на трость, она тяжело поднялась со стула и подошла поближе к расстроенному студенту. Пригладила свои седые волосы, коротко стриженные без намека на модную прическу. Потом вынула из рук Александра учебник и небрежно провела пальцем по обрезу страниц, которые сухо затрещали.

– Что тут у нас? Ах, бессмертный труд академика Мартынова… Чушь какая. Это, господин Рассказов, давно пора переписать. Учебник устарел, но, к сожалению, кое-кто в Минобре этого просто не понимает. Уцепились за свои чины и теплые места, развели