Фантастика 2026-42 - Соня Марей

Я пожалел, что не напился сегодня вдрызг. Может, еще не поздно? Может, надо спуститься, отыскать Варди, если тот не успел затащить в койку ту бойкую девицу… как там ее…

Внезапно раздался скрип половицы. Я обернулся рывком – она стояла босая, еще не отошедшая от сна и немного растерянная. С голыми руками, прижатыми к груди, с разметанными по плечам волосами.

– Ренн? – жрица смотрела на меня круглыми, как плошки, глазами, и в них плясали ночные огни. – Ты все-таки пришел…

* * *

Рамона

– Куда бы я от тебя делся? – Ренн усмехнулся, а на мне сорочка вспыхнула, когда он скользнул взглядом – от головы и до пальцев босых ступней. Обласкал глазами, как сделал бы это руками.

Пришел, потому что хотел узнать, какая опасность ему грозит?

Или взять то, что я ему пообещала?

За дверью послышался шум, и мы замерли. Прислушались. Но вскоре все звуки стихли, я снова смогла дышать, а сердце запустило сумасшедший бег. Остатки сна слетели, как дым, и я, наконец, вспомнив о приличиях, стянула с кресла шаль и накинула на плечи.

– Ты хотела поговорить?

От этого низкого мужественного голоса меня ударило в жар, и по рукам побежали мурашки. Все слова разом выветрились из головы, будто подхваченные ворвавшимся в окно ветром. Показались неважными, кощунственными, пошлыми. Как во сне я потянулась к нему и прижалась щекой к широкой груди, покрытой кожаной безрукавкой.

Реннейр вздрогнул, как будто я сделала ему больно, а потом заключил в кольцо рук.

Лестриец пах осенью. Влажным предрассветным лесом, терпким вином со специями и горькой полынью. А еще мужчиной. Опьяненная, я впилась пальцами в ткань его вымокшей под дождем рубашки и зажмурилась сильно-сильно, не зная, как начать разговор. И молясь, чтобы этот волшебный момент тянулся как можно дольше.

– Рамона… – выдохнул мне в ухо, а потом быстрым и точным жестом отстегнул меч, бросил на столик у окна. Подхватил меня под колени и сел в кресло.

Я спрятала озябшие ноги под подолом сорочки, а лестриец гладил мои волосы, зарывался в них пальцами, посылая по всему телу сладкие волны. В этом было что-то глубоко личное, более интимное, чем поцелуи – здесь нежность плелась кончиками пальцев и дрожала, как паутина или капельки росы.

Я должна сказать ему, должна… сейчас… еще немного подожду, иначе этот миг перестанет казаться таким прекрасным.

– Кто тебе та женщина? – быстро выпалила, отстранившись, и прикусила свой болтливый язык. Он иногда жил своей жизнью и не считался с головой. Вот же!.. И ведь знала, что это глупо, нелепо, но сегодня за ужином, когда подавальщица так нахально взгромоздилась на Ренна, мне захотелось расколотить тарелку, а следом и чью-нибудь голову. В грудь будто вонзилась зазубренная сталь, причиняя невообразимую боль. И чувствовала же, что между ним и раскрашенной девицей ничего серьезного, но ревность затуманила разум.

Они все вели себя развязно, давали себя хватать и лапать, садились на колени, а я скрипела зубами от досады, что не могу даже подойти и заговорить с Ренном. Но это все тогда, а сейчас я собиралась позволить себе гораздо больше.

На лице его промелькнул проблеск вины, а потом Ренн тихо усмехнулся и поцеловал кончики моих пальцев.

– Никто. Совсем никто.

– Она вела себя так, будто вы давно знакомы, – я не хотела требовать отчета и вести себя так, словно он моя собственность, но остановиться уже не могла.

Реннейр перехватил подбородок, заставив посмотреть в глаза. В них было что-то, что заставляло поверить – сейчас он говорит с открытым сердцем и ни за что не станет лгать.

– Всех их больше нет. Уже нет.

Эти слова прозвучали из его уст самой долгожданной песней. Слушать бы бесконечно, наслаждаясь глубокими вибрациями и бархатистыми нотками. Руки сами скользнули Ренну под рубашку, влажную от дождя и нагретую телом. Кончики пальцев пробежались по жесткому животу, по груди. Кожа его покрылась мурашками. Ладонь замерла напротив сердца, содрогаясь от глухих толчков, застыла, будто примагниченная.

Замереть бы вот так, глаза в глаза, кожа к коже, сердце к сердцу, сплестись корнями – чтобы две жизни в одну. И чтобы видеть звезды – вместе, слушать легкое, как ветер, дыхание степи и гулкое молчание гор – тоже вместе.

Внутри разгорался огонь, в котором ветхими листьями сгорали и ревность, и боль, и сомнения, приправленные страхом.

Он – мой. Только мой. С самого первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки – ошибки быть не может. Будто судьба моя с рождения была отдана в руки этого человека, а все пройденные дороги упрямо вели лишь к нему.

– А теперь потрудись объяснить, дорогая моя жрица, что все это значит, – раздался чуть охрипший голос.

– М-м? – я нехотя отстранилась, заглядывая ему в глаза.

– Да-да, не думай, что я совсем разомлел. Я пока еще держу себя в руках и готов слушать.

Матерь Гор, как говорить, если в горле застыл ком, а язык прилип к нёбу? Но, если я не скажу ему правду, потом может быть поздно.

– Обещай, что не будешь смотреть на меня, как на сумасшедшую.

– Обещаю, – Ренн кивнул, укладывая тяжелую ладонь мне на бедро и сминая белую ткань, а я, набрав побольше воздуха, выпалила:

– Реннейр, ты и есть ребенок из пророчества!

Мне показалось, что сейчас он меня сбросит – так напряглось его тело.

– Что? – переспросил, изумленно вскинув брови. А потом с силой вытолкнул из груди воздух и помотал головой. – О чем ты говоришь? Я…

– Кем была твоя мать, Ренн? Твоя. Настоящая. Мать. – Меня вдруг начало колотить, а пальцы, которыми я цеплялась за его рубашку, свело судорогой.

– Я никогда ее не знал. Но скажи мне ради всех богов, как тебе в голову вообще пришли такие мысли?

И я пересказала ему наш разговор с матушкой Этерой, призвав на помощь всю искренность, все красноречие. Он смотрел на меня внимательно, почти не мигая и не шевелясь, впитывая каждое слово. А в конце произнес:

– Если бы это было так, если бы я действительно был ребенком из пророчества, то мой отец… – и вдруг его как в грудь ударили – Ренн схватился за ворот рубашки, оттягивая его. Мне показалось, что он начал задыхаться.

– Что с тобой? Ох, Матерь Гор, я сейчас…

Я до смерти перепугалась, бросилась к сумке с амулетами, чтобы хоть как-то помочь. Чуть не