И ад следовал за ним. 1914 - Ник Савельев

Люди в вагоне знакомились, разговаривали, играли в карты, пытаясь скрыть напряжения за натужной бравадой. Перейра не спал. Он слушал разговоры. Кто-то вспоминал свою деревню, кто-то ругал интендантов, кто-то травил анекдоты про унтеров. Перейра молчал. Он думал о том, что время течёт слишком медленно, не в его пользу. Если Ронге вышел на старьёвщика, то имя «Франц Штепанек» уже известно. Запросы в призывные пункты это вопрос нескольких часов. Маршевый батальон «Кагран-три», Краков, номер эшелона, всё это ляжет на стол в Эвиденцбюро, и тогда на каждой станции его может ждать жандармский патруль. Каждая остановка это риск.

Эшелон тащился весь день. Винер-Нойштадт миновали к полудню, но на станцию не зашли, снова пропускали воинский эшелон, на этот раз кавалерию. Стояли в тупике, глядя, как мимо громыхают платформы с лошадьми. Потом двинулись дальше, на север, в сторону Моравы. Перейра смотрел на проплывающие поля, перелески, белые пятна деревенских церквей и считал остановки. Третья, четвёртая, пятая.

К вечеру добрались до Лунденбурга, крупной узловой станции. Там творилось настоящее столпотворение, составы стояли на всех путях, паровозы гудели, стрелочники метались между рельсами, кто-то кричал, что дальше не пропускают, забит перегон. Эшелон загнали на запасной путь и объявили стоянку, не меньше часа, а скорее, до утра.

Перейра спрыгнул на платформу. Вокзал Лунденбурга, узловой, пропахший угольной гарью и маслом, гудел, как улей. Гражданские с чемоданами, офицеры с планшетами, солдаты, железнодорожные рабочие, толпа текла во все стороны. Патрулей было много, но они проверяли документы у выхода в город, а на перроне, среди мешанины военных и штатских, внимания на него никто не обращал. За десять марок он отпросился у цугсфюрера сходить за едой. Он прошёл вдоль состава, пересёк пути и вошёл в буфет.

В буфете было накурено и душно. В соседнем помещении, отгороженном перегородкой по пояс, находился буфет первого класса. Там за столиками сидели офицеры. Кто пил пиво, кто дремал, положив голову на скрещённые руки. Перейра взял кружку пива и устроился в углу, откуда просматривался весь зал.

Он увидел его почти сразу. Капитан ландвера, лет тридцати пяти, среднего роста, светлые волосы, лицо одутловатое, пенсне, мундир расстёгнут. Перед ним стояли две пустые кружки и третья, почти допитая. Капитан пил молча, сосредоточенно, как пьют люди, которым нечего терять или некуда спешить. На столе рядом с кружкой лежал планшет, офицерская сумка и фуражка.

Перейра наблюдал за ним минут пятнадцать. Капитан заказал ещё пива, потом шнапса. Руки у него дрожали, не от страха, а от похмелья или запоя. Он был один. Никто к нему не подсаживался, никто не обращался. Он не смотрел по сторонам, не проверял расписание, не спрашивал поезд. Пил и ждал, когда принесут следующую рюмку.

Капитан допил шнапс, посидел ещё немного, потом расплатился, поднялся, тяжело, неуверенно, и, застёгивая на ходу мундир, двинулся к выходу. Перейра дал ему отойти на десяток шагов и пошёл следом.

Капитан свернул в сторону хозяйственных построек, видимо, искал место чтобы облегчиться. Он прошёл мимо штабелей шпал, споткнулся, выругался и свернул в проход между пакгаузом и стеной. Перейра догнал его в три шага. Здесь был узкий проход, куда почти не проникал солнечный свет. Дальше, за пакгаузом, начинался пустырь, заросший бузиной, а за пустырём – река.

Удар был короткий, точный, без замаха. Капитан рухнул, даже не вскрикнув. Перейра оттащил тело, быстро, методично снял с него одежду, планшет, офицерскую сумку, забрал документы, бумажник, часы, фуражку, револьвер Раст-Гассер 8мм, саблю. Размер одежды подходил, мундир сел почти впору, только оказался немного широковат в поясе. В сумке лежало командировочное предписание, выписанное на имя капитана ландвера Генриха Айгнера, и маршрутный лист до Сплита, где ему надлежало принять маршевый батальон. В бумажнике оказалось немного денег, потрёпанная фотография какой-то барышни и разрешение на ношение личного оружия.

С телом он поступил так, как его когда-то учили, чтобы максимально затруднить обнаружение и опознание. На это ушло десять минут. Потом он пересёк пустырь, спустился к реке, накидал в уже начавший кровить мешок, в котором лежали голова и кисти рук капитана камней, и забросил его подальше в воду. Затем вымыл руки и саблю в темноватой речной воде и вернулся на станцию.

Никто не обратил на него внимания. Он отправился к дежурному. По пути взглянул на себя в зеркало. Обыкновенный капитан, пенсне, выражение лица бравое и слегка придурковатое, как и подобает офицеру Императорского и королевского австрийского ландвера. У дежурного он предъявил предписание и спросил, когда будет ближайший поезд на юг. Дежурный ответил, что через полчаса ожидается пассажирский на Вену, а оттуда – утренний на Грац и Загреб. Перейра кивнул и вышел на перрон. Теперь он был капитаном ландвера Генрихом Айгнером, и следовал в Далмацию принимать маршевый батальон.

Глава 28. Сплит, Вена, июнь 1914 года

Поезд пришёл в Сплит после полудня, опоздав на четыре часа. Перейра сошёл на платформу, размял затёкшие плечи и огляделся. Станция была маленькой, сложенной из белого камня, с красной черепичной крышей, выгоревшей на солнце до бледно-розового. Пахло морем и угольной гарью. В тени под навесом сидели носильщики, двое хорватов в жилетах поверх рубах. Они лениво переговаривались между собой, не обращая внимания на прибывших.

Он вышел с вокзала на площадь, где под пыльными платанами стояли извозчики. Солнце било отвесно, белый камень мостовой резал глаза. Море угадывалось вдали за домами по цвету неба, по запаху соли и водорослей в воздухе, по крикам чаек, круживших над портом. Город лежал на полуострове, спускаясь к воде амфитеатром, и с площади было видно, как узкие улочки убегают вниз, к набережной.

Перейра, теперь капитан Генрих Айгнер, поправил фуражку и двинулся в сторону комендатуры. У него было предписание принять маршевый батальон, и не было ни малейшего желания это предписание исполнять. Но отметиться следовало. Офицер, не отметившийся в комендатуре, вызывает вопросы. А вопросы сейчас были ему не нужны.

Город жил своей жизнью, и эта жизнь была неторопливой. Хорваты называли это «помало» – помаленьку, потихоньку, не спеши, а то успеешь. В узких каменных улочках, куда не доставало солнце, пахло жареной рыбой, чесноком и оливковым маслом. Старухи в чёрном сидели у дверей на деревянных табуретах и перебирали чётки. Торговцы у своих лавок дремали в тени, прикрыв лица соломенными шляпами. Мальчишки гоняли по мостовой обруч,