Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

гладкая кожа, глаза. Все это вы видели. Но есть и еще кое-что. Например, МРТ мозга. При поступлении их мозг весил примерно граммов пятьсот – как у трехмесячного младенца. Теперь уже семьсот. Анализы крови меняются: повышается гемоглобин, эритроциты. А это, между прочим, объективные данные. – Он помолчал. – Они действительно молодеют.

– Кое-кто, помню, называл это все реабилитацией…

– Я бы и сейчас так назвал. Но это ж между нами? – Ольга кивнула. – Скоро, думаю, все изменится. Их теперь где только не изучают… и вот-вот начнут называть вещи своими именами.

Где-то в заоконной нормальности Чудный садился ужинать. Вечер вступал в свои права. Шевчук щелкнул выключателем настольной лампы.

– Послушайте, но это же все… невозможно! – Ольга таращилась на него во все глаза.

– Ну вот, вам опять не понравилось. – Он развел руками. – Вы ведь сами спросили…

– Дело не в этом! Я надеялась, вы что-то объясните!

– Пока не могу – и никто не может. В медицине такое бывает.

– А что же тогда с младенцами?

– То же самое. Но они ведь новорожденные, им молодеть некуда. Органы еще не развиты, вот и деградируют, перестают выполнять свои функции. Они все как будто зажили в обратную сторону.

– Звучит как глупая шутка.

– Какие шутки? – Он устало откинулся на спинку стула. – Знаете, сколько я видел смертей за эти два месяца?

– И что, все теперь молодеют? И вы? И я?

– Не совсем. Привитые дети не умирают. Живут себе, как раньше, нормально себя чувствуют. Их-то плазма нам и нужна. Для непривитых она как эликсир. С ожившими сложнее. Большинство из них пожилые, надо искать где-то их прививочные карты. Вы вот, например, прививались от чего-нибудь?

– Д-да, кажется… Да точно прививалась! Считаете, что это спасает? Но ведь вы можете ошибаться?

Главврач пожал плечами:

– Разумеется. Нам всем нужно время. Понаблюдать, подумать. Хотя бы полгода.

В дверном проеме возникла медсестра с высокой пирамидой папок в руках.

– Положите на стол, пожалуйста, – кивнул Шевчук.

Та тихо опустила стопку рядом с ним, бросила на Ольгу мимолетный взгляд и бесшумно вышла вон. Хлопнула дверь приемной.

– Вот. – Он придвинул ближе внушительную картонную стопку и, перебирая папки, спросил: – Ну и что вы теперь скажете обо всей этой истории?

– Мне тоже нужно время. Пока звучит дико.

– Согласен. Я сначала чуть с ума не сошел. Если бы не коллеги, сдался бы психиатру. – Он глянул на обложку и отложил папку в новую стопку. – Наверное, надо просто время от времени выбираться отсюда. Глотнуть воздуха. – Рука его замерла, зажав очередную папку. – Кажется, здесь есть что посмотреть. Я столько слышал всяких баек. Может, проведете мне небольшую экскурсию? Гида лучше вас мне не найти.

Будь все иначе, Ольга вскипела бы от счастья. Но сейчас лишь грустно улыбнулась и снова коснулась оттопыренного кармана.

– Боюсь, – ответила она, – вы скоро передумаете.

– Не передумаю. Вы даже не представляете, какой я…

Его перебил звонок.

Молодой женский голос, который Ольга уже слышала, произнес: «Привет, пап!» – так звонко, что Ольга невольно снова подслушала чужой разговор. Шевчук извинился:

– Договорились созваниваться с дочкой каждый день в семь, но я постоянно пропускаю время, – с досадой признался он. – Не хочу терять с ней связь, особенно теперь, когда я далеко.

Куда Ольга могла бы его сводить? Начать, конечно, лучше с краеведческого музея. Он дает общее представление, взгляд на Чудный сверху, с высоты птичьего полета…

– Как вы говорите? Берзиньш? Вот, пожалуйста.

Шевчук через стол протянул Ольге папку.

Оставь Ольга все как есть, после музея они пошли бы на крепостной вал. С Крепости когда-то начинался Чудный. Оттуда в солнечный день видны темные провалы каменоломен под толщей желто-зеленой воды на противоположном берегу. Шли бы через Княжий мост. Если влюбляться в город, то только там. И Чудный мог бы ответить своей ревнивой любовью избалованного ребенка. Ольге отчего-то хотелось, чтобы эти двое друг друга приняли.

Она раскрыла папку. Поступил по скорой… Интоксикация… Назначения… Пациента осмотрел… Расписка Ивонны: «…признаю своего брата… забираю под личную ответственность… будем проживать по адресу…»

С Крепости они бы сошли к Мёртвому озеру. Доктор наверняка не поверит, что тихая вода способна на такое. Никто не верит.

Ольга достала телефон и сфотографировала первую страницу. Они встретились с главврачом взглядами, Шевчук поднялся со своего места, отошел к окну и повернулся к ней спиной.

После Мертвого озера вместе решили бы, куда дальше: к Алёнкиному камню или на Меховую слободку.

Она поспешно сунула руку в карман. Шевчук смотрел в окно. Хорошо, если он пропустит начало. Потом уже ничего не изменишь.

Нет, Алексей Иванович, не Меховую, а Мехо́вую, произошла от кузнечных мехов. Или даже просто Алексей. Он так и представился тогда, пять тысяч лет назад, на юбилее. Можно было бы даже мягче: Лёша.

Ольга выхватила из кармана пластиковый прямоугольник, крутанула колесико, и над ним вспорхнуло крошечное пламя.

У Алёнкиного камня все целуются. Традиция такая.

Ольга поднесла зажигалку к одному углу папки, потом к другому, третьему. Огонь чуть задумывался, пробовал картон на вкус, убеждался, что ему подходит угощение, край чернел, и над ним вырастало прозрачно-синее сияние.

– Что вы делаете?! – Шевчук бросился к ней от окна.

Он попытался дотянуться через стол, но Ольга вскочила, шагнула назад, выставила свой стул как щит. Пламя быстро пожирало папку.

Шевчук бросился в обход.

– Вы с ума сошли! Сейчас сработает сигнализация и зальет мне весь кабинет!

Об этом она не подумала. Ольга метнулась к окну вдоль разделявшего их стола – как раз вовремя, руке уже становилось горячо. Она высунула ее в окно, убедилась, что папка почти сгорела, и отпустила остатки. Огненный комок пролетел пять этажей и удачно упал на зеленый газон. Там пламя, взбодренное в полете кислородом, разгорелось еще ярче.

Шевчук стоял почти вплотную к Ольге, с разъяренным лицом, со сжатыми кулаками.

– Ч-ч-что вы себе п-п-позволяете? – Губы его дрожали.

– Вы правы, доктор, – устало ответила Ольга. – Это непростительно.

– Уходите! – приказал он.

С трудом двигаясь, Ольга накинула на плечо ремень сумки, сунула телефон в карман. Переставлять ноги оказалось так тяжело, как будто на каждую налипло по тонне грязи.

– Прощайте, Алексей Иванович. – Даже язык у нее заплетался от невыносимой усталости.

Он не ответил. Шаги отдавались в голове медленно и ритмично. Он – все – равно – бы – тебя – бросил. – Все – бросают. – Даже – отец – бросил. Позади за дверями что-то грохнуло, кажется, ударившись о стену.

По дорожке шла Ивонна. На ее приветствие Ольга не ответила.

– Я к Артемию, – сказала. – Он дома?

– Заходи, заходи, милая, – суетилась