Испытание империи - Ричард Суон

Тот сердито обернулся.

– Чего?

– Что там творится? – Шериф кивнул в сторону эшафота.

– Вешают млианаров, – ответила я за человека.

Оба повернулись ко мне. Я вытянула руку и указала на одного из несчастных на эшафоте. Это был Радослав Гаутвин, тот самый, что несколько месяцев назад выступал с нелепыми дикими заявлениями в Сенате. Тогда, глядя, как он исторгал свои абсурдные обвинения и наслаждался вызванным возмущением, я прониклась ненавистью к нему, если не сказать отвращением. Теперь он был просто жалок.

Другие выглядели не лучше. Подавляющее большинство составляли патриции, но были среди них и несколько независимых. Впрочем, их объединяло одно: всем им предстояло умереть.

Какой-то чиновник от городской стражи зачитал список обвинений, сводившихся в большинстве своем к государственной измене. Место Правосудия сбоку от эшафота занимал тюремный надзиратель.

– Вот и поделом, – сказал сэр Радомир. – За весь тот бардак, что они устроили, и людей, которых они убили своей болтовней.

Я кивнула, скорее машинально. Возненавидеть млианаров было нетрудно. Ведь они преследовали исключительно личные интересы, говорили то, что было выгодно им, как бы гнусно это ни звучало. Именно млианары бесповоротно сместили общественный дискурс, открыто заговорив о тех вещах, которые сованцы, известные своей беспристрастностью, искореняли веками. Млианары взбаламутили народ, и люди пошли на поводу своих политических лидеров, устроили бунт, пошли грабить и мародерствовать. Млианары были виновны в сложившемся положении в равной степени с Клавером и его храмовниками.

Прозвучал приказ, и под ногами у млианаров провалились люки. Кому-то, примерно половине, сломало шею – они умерли мгновенно. Одного прошлось обезглавить – веревка на виселице оказалась слишком длинной. Остальные какое-то время задыхались.

Глядя на них, я задумалась: если их казнь приносит удовлетворение, можно ли назвать это лицемерием. Убийство решало много проблем, но порождало и новые. Угроза смертной казни не удерживала людей от совершения преступления. Убийства и мятежи не прекращались, хоть убийц и мятежников ждала смерть. Даже перспектива пытки не останавливала заговорщиков.

Как же тогда поступать с такими людьми? На этот вопрос нет ответа. Можно упрятать их в тюрьму до конца дней, но ради чего? Убийца мог раскаяться, но изменник никогда бы не исправился. Так для чего держать его в тюрьме? Чтобы заставить непрерывно думать о совершенных преступлениях и тем самым пробудить угрызения совести и сочувствие? Или ради наказания? А может, того и другого? Если преступник в конечном счете умрет в тюрьме, почему бы не убить его сразу, избавив государство от расходов на его содержание?

Возможно, мне претила сама идея убийства людей за совершенные преступления. Я этого не знала. До сих пор не знаю. Порой люди просто злы, и тогда их нужно лишь изолировать от остальных. Но иногда мы считаем кого-то злым, тогда как он плод дурного обращения. Справедливо ли наказывать побитую собаку, если та покусала хозяина? Заслуживает она смерти? Казалось, чтобы уберечь от казни невиновных, лучше и надежнее было бы вовсе никого не казнить.

Вонвальт – а приказ о массовой казни мог исходить только от него – занимался ровно тем, за что громогласно осудил бы кого угодно другого. И сколько бы он ни утверждал, что никогда не был образцом справедливости, хорошим и достойным человеком, он фактически, по сути своей, являлся таковым. Именно это делало его таким обаятельным и в то же время несносным. Его сила заключалась в нравственности – которую подтачивали с одной стороны драэдические силы, а с другой – безграничная власть имперского регента.

Млианары бились в конвульсиях и мучительно умирали. Когда последний из них наконец испустил дух, веревки срезали, и помощники палача принялись грузить их в повозку, чтобы отвезти на кладбище для преступников.

– Идем, – сказал сэр Радомир. За свою жизнь он повидал сотни таких сцен, и подобные представления его не трогали. – С этими кончено.

Но стоило нам развернуться, как толпа вновь оживилась.

– Постой. – Я ухватила шерифа за рукав. К эшафоту вывели еще два десятка патрициев и их сообщников. – Князь Преисподней, сколько народу он собрался казнить?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Сколько потребуется. Что толку держать их живыми? Кормить, содержать. В конце концов все они отправятся на виселицу. Такова цена предательства.

– Мы должны быть выше этого, – проговорила я. – Эти казни… так вели бы себя млианары, если бы их заговор удался. Сейчас в петлях болтались бы хаугенаты.

– Ну да. Как война закончится, пусть утонченные натуры поплачут об этом в книгах, – он еще раз сплюнул на брусчатку. – Идем. Я хочу есть.

* * *

В ту ночь Генрих вновь отказался спать в моих покоях. Я слышала, как он скулит и скребется в коридоре. Но сколько бы я ни открывала дверь, пес не входил. Я не сразу сообразила, что он хотел, чтобы я вышла из комнаты. Но я слишком устала и была не в настроении потакать его, как мне тогда казалось, глупостям. Поэтому я в конце концов захлопнула дверь прямо перед его носом.

Я стояла, вглядываясь в полумрак. В покоях горела одна-единственная прикроватная свечка. У меня не возникало ощущения потустороннего, что обычно проявляло себя в форме непостижимого… осознания. Это одно из тех чувств, что так сложно описать словами. Полагаю, нечто подобное испытывал Генрих или другие собаки и кошки – ощущение, будто за ними наблюдают.

Предчувствие опасности.

Я переоделась в ночную сорочку и забралась в постель. Для меня это было худшее время, когда ужасы материальные уступали место сверхъестественным. Темнота пугала меня. Я пыталась не спать, но так выматывалась за день, что не могла пролежать с открытыми глазами дольше чем пару-тройку минут. При этом каждая ночь была полна ужаса, и даже Генрих боялся остаться со мной. У меня даже возникала мысль перебраться в коридор и спать там или попросить кого-нибудь оставаться со мной, но после того случая в Линосе, когда я попыталась убить Розу, рисковать больше не хотелось.

Я перекатилась на бок, чтобы задуть свечу, и переборола приступ паники, когда комната погрузилась в черный как деготь, мрак.

Черный, как безжизненные глаза повешенных млианаров.

Мне представилось, как они обступают кольцом кровать. Даже после смерти ими двигало это мерзкое желание наводить страх и унижать, я была убеждена в этом.

Я открыла глаза, когда тьма немного прояснилась, и посмотрела на край постели в надежде уловить, впервые за долгое время, золотистый отсвет Стражей. Но я ничего не увидела. Хоть их присутствие и наводило трепет, сегодняшнее их отсутствие пугало меня еще больше.

Я закрыла глаза в