Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

участь по-настоящему, мы бы просто стукнулись о стену, и на этом все кончилось. Но бетон и на этот раз не стал для нас преградой, я лишь успел сгруппироваться и качнуться, чтобы проскочить в Гигахрущ первым. И в последний момент вспомнить, кого не планировал пускать за собой.

Меня принял мягкий пол теплицы. Хватка на моем предплечье медленно ослабевала. Задрав голову, я встретился с затуманенным взглядом Щелкуна.

Он застрял. Я видел опалины на месте, где должны быть его соски. Следующие сантиметров тридцать его тела скрывал бетон – такова примерная толщина внешних стен. А значит, все остальное – вероятно, часть пищеварительной системы, нижние отделы позвоночника, таз и ноги – все это растворилось среди ничего. И сердце – или что там у него? – продолжало выталкивать кровь из уцелевшей половины в пустоту.

В затухающих глазах мелькнул совсем уж человеческий страх, и я не выдержал, высвободил руку и отполз подальше.

Появилась Зоя и уткнула дуло своей винтовки ему в висок.

– Увернись от этого…

Голова Щелкуна лопнула и разлетелась на ошметки, его челюсти упали мне под ноги, в последний раз стукнувшись друг о друга.

– Это был твой план? – спросила Зоя, и от голоса ее пространство вокруг начинало разреживаться, как на улице.

– Да, – соврал я. – И я его придерживался.

Я видел, как она разрывается между желанием врезать мне и броситься на шею.

И она не стала выбирать что-то одно.

X

Мы стояли неподалеку от кабинета Пашина и держались за руки, словно школьники перед первым поцелуем. Нас могли увидеть, но нам было плевать. Зоины ладони лежали в моих, и я, стараясь не смотреть на обвивающие ее запястья посиневшие борозды от жгута, перебирал ее косточки, гладил фаланги пальцев, наслаждался теплом ее кожи. Как рука может быть такой твердой и одновременно нежной? Женщина контрастов…

Мы долго молчали, отводя взгляд, стесняясь собственных слез. Наши руки сплелись в единое целое, но на большее нас не хватало.

Мы прощались.

– Даже после?..

«После того, что случилось с Владом, Кортиком, Правым?.. – намеревался спросить я. – После всего, что мы видели и пережили?»

Но имен оказалось слишком много для одного горла. Слова встали поперек.

– Всегда. – Зоя кивнула, и с ее подбородка капнуло. И резко, без всяких переходов, добавила: – Он хотел ребенка. Чтобы мы остепенились, бросили рисковать по экспедициям. Это была наша первая ссора… она и стала последней. Я не смогла. Материнство, здоровая ячейка общества – все это не мое. Мой путь всегда будет лежать где-то среди неизведанных коридоров, природу не изме…

Я все-таки наклонился и, оборвав на полуслове, поцеловал ее в соленую щеку. Ее лицо не могли испортить никакие синяки, это было все еще самое красивое лицо под лампами Хруща. Зоя приняла решение, и мне не хотелось заставлять ее оправдываться.

Я же принял свое.

– Тебе обязательно уходить сейчас?

– Нужно побыстрее восстановить то, что еще можно восстановить. И разобраться со всем, что наговорил Рудаков о ЧК.

Агроном выжил, как и вся его команда. Щелкун не успел до них добраться, а люди Кирзача перебили только охрану. Ферма, скорее всего, продолжит свою работу, но после заявления Рудакова у пророщенного там будущего появился привкус канцелярских чернил.

– Да, но прямо сейчас?

Зоя слабо улыбнулась.

– Если затянем, будет только сложнее, ты же знаешь.

Она была права. Такие разные жизни, такие далекие судьбы, а попробуй раздели, не наделав новых шрамов. Промедление – худшая анестезия.

– Когда-нибудь… – выдавила Зоя.

Мы оба понимали, что это ложь.

– Когда-нибудь, – эхом откликнулся я.

И она ушла. По ее напряженной, прямой, как кол, спине я догадался, чего ей стоит не оборачиваться. Стоял и смотрел, как она забирает с собой часть той жизни, в которую я почти поверил.

Когда Лазарев вышел от Пашина и вместе мы спустились к телефону, я уже ни на что не надеялся и ничего не ждал. Внутри медленно расползался черный, ядреный холод. Я привалился к стене, отрешенно наблюдая за тем, как ученый вновь пробивается через заслоны телефонисток.

Чем он теперь займется? Вернется в Институт, найдет себе новую теорию, напишет парочку научных работ… Или вместе с Сибиряком и Зоей осядет на ферме, забросит к чертям серый бетон и сосредоточится на зеленом и живом. Проскакивали у него такие мысли. Или будет пить, пока не разучится помнить и писать.

Последнее более вероятно.

Я попросил его лишь об одном: не упоминать о моих способностях. Думал, он заново начнет возмущаться и обвинять меня в «преступлениях против науки», но Лазарев на удивление легко согласился. «Это только ваше открытие», – сказал он.

Вынырнул из тьмы я, только когда Лазарев принялся под диктовку выцарапывать на бумажке номер телефона.

– Спасибо, Мариночка, в долгу не останусь, будь уверена. Да-да, нашел. Интереснее некуда!

Он выслушал ответ, млея и обнимая трубку, затем буркнул что-то нечленораздельно приторное и нажал на рычаг. Глянул на меня большими глазами.

– У нас есть контакт в НИИ Слизи. Прямой контакт! Понимаете, что это значит?

– Чего же вы ждете?

Лазарев мелко закивал и поднес к глазам бумажку с номером. С каждым поворотом пластикового диска, с каждой набранной цифрой меня бросало то из холода в жар, от которого хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей, то опять в холод, злой до ломоты в костях.

Я не слышал гудки, но воображал их у себя в голове: первый… второй… третий… Слишком долго!

Лазарев поприветствовал невидимого собеседника. Лазарев назвал свое имя. Лазарев попросил к телефону какого-то доктора, чью фамилию я не запомнил… И снова ожидание, снова тысяча ледяных иголок в моем теле.

Когда Лазарев наконец-то заговорил, речь его сделалась рваной и дерганой. На том конце провода его постоянно перебивали.

– Да-да, спасибо, что уделили… Мы с вами в каком-то роде коллеги. Позвольте представиться, Лазарев… Э-э-э, верно, Дмитрий Гарин… Понимаете ли, рядом со мной стоит его брат, замечательный молодой человек. Он очень беспокоится… Понял.

Он оторвал трубку от уха и протянул мне.

– Это вас.

Трубка обожгла мою влажную от холодного пота ладонь. Полагаясь в этом деле на Лазарева, я не знал, что говорить, как правильно представиться, как убедить отвечать на мои вопросы. Горячий пластик прикоснулся к остывшему уху, горячий язык прошелся по онемевшим губам.

В трубке услышали мое неровное дыхание, и тишина отступила:

– Да не тушуйся ты, Серег. Я это. Я.

***

Коридор, как и всегда, выглядел отмытым до блеска. И ни одного признака слизи. Как она так прячется? А может, стоит