"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

Ее единственный реальный шанс на достойную старость сейчас стоял перед ней в заснеженном лесу на границе, опираясь на эфес сабли и готовясь отдать приказ к отправлению.

И она это знала. И я уже понимал, что жена последнего польского короля переедет в Россию.

Нас пропустили. Правда двинуться в путь пришлось только на следующий день. И по моим подсчетам оставалось не менее семи дней, чтобы добраться до Опочки, или где-то рядом со Псковом, чтобы там разъединиться. Мастеровые отправились бы в Москву. Ну а я собирался воевать.

* * *

Москва

29 декабря 1684 года

— Кто тебя надоумил?

Высокий, крепкий от каждодневных тренировок, парень, по годам всё ещё подросток с до конца не окрепшим разумом, стоял со скрещенными на груди руками и немигающим взглядом смотрел, как раскаленное докрасна железо заставляет кожу пытаемого человека мгновенно вздуваться пузырями. В нос ударил тошнотворный, сладковатый запах паленого мяса, когда плоть под клеймом побелела и начала обугливаться.

Петр Алексеевич смотрел на это без содрогания. Или даже немного с интересом. Затем он медленно перевел тяжелый взгляд в глаза висящему на дыбе человеку — своему собственному наставнику.

Если бы не весь этот хтонический ужас сырого застенка, не вывернутые суставы и не крики, которые сейчас исторгал из себя Алоиз Базылевич, ситуацию можно было бы попытаться свести к злой шутке. В конце концов, какой нерадивый ученик в своих тайных фантазиях не мечтает поменяться ролями с учителем? Взять в руки розги и наказать строгого наставника за придирки, за скучные уроки, да хоть бы и просто так, из вредности.

Но вот только если этот «ученик» является одновременно еще и помазанником Божьим, царем, самодержавным правителем огромнейшей, неповоротливой империи — тут становится не до шуток. Игры кончились.

— Ваше Величество… государь… но меня самого убедили… в правильности такого поступка… — хриплым, срывающимся, чуть ли не умирающим голосом выдавил из себя Базылевич. Его тело конвульсивно дернулось на натянутых веревках.

Петр брезгливо скривился, словно откусил лимон, и отвернулся от дыбы. Он не хотел принимать то, что сам же и решил назначить де Круа командующим. Что уже пора бы за свои действия отвечать самостоятельно, а не искать виновных. Нет, на это царя пока не хватало.

Он подвергся влиянию Базылевича, так как начинал доверять ему, словно бы Алоиз стал Стрельчиным. И вот… Ошибка.

— Что скажешь, Федор Юрьевич? — обратился юный царь к стоящему неподалеку главе Тайного приказа, еще не ставшему князем-кесарем Ромодановскому.

Но, судя по всему, Федор Юрьевич был на пути того, чтобы скоро считаться вторым человеком после государя. Петр уже выделял его.

— Думаю, Ваше Величество, что наставник ваш не так уж и глубинно виновен, скорее, по недомыслию в блуд впал, — глухо, как из бочки, отозвался Ромодановский, сверля истерзанного пленника тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Я бы, конечно, более не стал его подпускать к вашей особе на пушечный выстрел. Хотя тут не мешало бы еще и мнение господина Стрельчина спросить. Но и отпускать его куда-либо на все четыре стороны, или того пуще — жизни лишать, тоже не стал бы. Нам до смерти не хватает грамотных наставников на Руси. Вот пусть бы и научал недорослей. Но только в стороне. А еще лучше — сослать его на Урал. А то жаловался мне давеча промышленник наш, Никитка Антуфьев, что уже три завода железоделательных там открыл, а никто ему, сиротинушке, не помогает — ни казны не шлют, ни войска для охраны не дают, ни наставников…

— Пусть не прибедняется, Антуфьев сын Демидов! Знаю я его, Стрельчин рассказывал, да и Матвеев тоже, — резко оборвал его государь, и в голосе подростка вдруг лязгнул металл. Петр Алексеевич гневно нахмурил брови. — Ему Русское Компанейство выдало столько всего, сколько я из государевой казны ни в жизнь бы не отсыпал. А он, как то хитрое, доброе теля, двух мамок разом сосать хочет: и из Компанейства выгоду заиметь, и из державы тянуть. Не бывать этому!

Петр заложил руки за спину и зашагал по каменному полу пыточной, обдумывая, что же действительно делать с Базылевичем.

Как ни странно, никакой острой личной ненависти к предателю Петр не испытывал. Напротив, его холодный, формирующийся прагматичный ум понимал: перед ним висит очень грамотный, редкий по нынешним временам человек. Да еще и тот, кто, пообщавшись со Стрельчиным, прикоснулся к неким таинствам новых знаний. Убить его — значит выкинуть в выгребную яму ценнейший государственный инструмент.

— Да, Федор Юрьевич… Твоя правда. Пущай едет тогда на Урал, — наконец, вынес приговор Петр, останавливаясь. — Пусть он там и налаживает ремесленные школы. Да и пусть какой-никакой лицей али коллегиум ставит при заводах, чтобы детишек тамошних рудознавцев и мастеровых научать. Тем паче, что много иноземцев сейчас туда на работы уходит, а им, вестимо, своих детишек учить захочется по-европейски. Вот и будет нам чем привлекать на Урал иноземный люд — возможностью обучать чад своих, а после иметь добрый заработок. Ведь мы образованному человеку платить всегда будем больше, чем темному.

Сказав это, Петр Алексеевич подошел к широкой деревянной лохани. Засучив по самые локти расшитые рукава кафтана, он опустил руки в ледяную воду, смывая чужую кровь, набрызгавшую на него в ходе допроса. Вода быстро окрасилась в розовый цвет. Палач Тайного приказа, неслышно выйдя из тени, почтительно подал государю белоснежное, хрустящее полотенце. Петр насухо вытер покрасневшие от холодной воды руки, бросил скомканное полотенце на лавку и решительно шагнул к выходу.

Тяжелая окованная дверь со скрипом отворилась. Петр вышел из подземелья на свежий морозный воздух, следом за ним, грузно ступая, выплыл и Федор Юрьевич Ромодановский.

Русский государь полной грудью жадно вдохнул ледяной ветер, сдувающий смрад подземелья. Прищурился от режущего глаза, невыносимо яркого, искрящегося под солнцем снега. Постоял так несколько секунд, глядя вдаль, а потом не оборачиваясь, тихо, но твердо сказал:

— Родне своей передай, Федор Юрьевич… Скажи, что не со зла я. Словно бы бесы меня попутали, когда обрушился я в гневе на Григория Григорьевича Ромодановского. А всё злые происки да много льстивых языков при дворе. Одного советника послушаешь, так другой смертно обидится. Третьего послушаешь, так вроде бы по их словам и все кругом правы! Но так же не бывает в жизни. Вот и… растерялся