"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Дверь открывали снаружи и придерживали, чтобы не хлопнула. Человек, придерживающий дверь, входит боком и волочит ногу.

— Гринька. Запиши: во всех четырёх случаях половик у порога подвёрнут левым углом внутрь.

— Записал ещё в первый раз, — сказал писец.

— И что ты об этом подумал?

— Что неаккуратно живут.

— А теперь?

Гринька посмотрел на порог.

— А теперь, — сказал он медленно, — что он ногу тащит.

— Он не ушёл, — сказал Сазонов.

— Он не ушёл.

— И он не боится.

— Он боится, — сказал Ремизов. — Он третью неделю не берёт заказов, не выходит на Пятницкий и бросил заимку. — Он присел у порога. — Он боится и всё-таки работает. Значит, ему нужны деньги, и нужны срочно.

— На что?

— На то, чтобы уехать, — сказал Ремизов. — Он собирает на дорогу.

Ложный след они отработали честно и потеряли на нём пять дней.

Среди тех, кто в городе держал странную живность, значился отставной штаб-лекарь Ковригин, разводивший на Пороховой борзых и, по слухам, что-то ещё.

Что-то ещё оказалось выдрой.

— Ручная, — сказал Ковригин с гордостью. — Из Оверья привёз, восемь лет держу. Хотите посмотреть?

Он был мал ростом, стар, глух и совершенно счастлив.

— Господин Ковригин, у вас разрешение есть?

— На выдру? — Старик изумился. — А на неё надо?

Выдру он показал. Она была толстая, наглая и никакого отношения к делу не имела.

Уходя, Ремизов на крыльце сказал Сазонову:

— Пять дней.

— Так надо ж было проверить.

— Надо было, — согласился Ремизов. — Я не жалуюсь. Я считаю.

— Чего считаете?

— Сколько у нас ушло на то, чтобы вычеркнуть. — Он застегнул пальто. — За год я выучил вот что, Сазонов: половина сыска — это вычёркивание, и она никогда не бывает быстрой. Кто торопится вычёркивать, тот берёт лакея Прошку.

Вечером в управе разбирали всё сначала, и это было хуже всего, потому что разбирать было нечего.

— По бумагам его нет, — говорил Кулага. — По заимке — пусто. Мальчишку он больше не пошлёт. Заказчики его не видели ни разу. Записок мы имеем три и ни одной подписи. Шерсть в сарае к делу не пришьёшь.

— У нас есть примета, — сказал Гринька. — Хромает на правую.

— В Стрежне тысяча хромых.

— И есть ловчак, — сказал Сазонов. — Его-то он куда денет? Его в кармане не унесёшь.

Ремизов, до того молчавший, поднял голову.

— Повторите.

— Что?

— То, что вы сказали.

Квартальный растерялся.

— Ну... ловчака в кармане не унесёшь. Его надо кормить, поить, держать, возить. Он большой.

Ремизов встал.

— Мы весь месяц ищем человека, — сказал он. — Который прячется восемь лет и умеет прятаться лучше всех в этом городе.

— И?

— И при нём тварь, которую нельзя спрятать.

Он подошёл к плану.

— Тихомир Спиридонович. Что ест ловчак?

— Мясо, — сказал Кулага. — Много, надо думать.

— Где в этом городе берут много мяса и не удивляются?

Подьячий медленно снял очки.

— На боенном ряду, — сказал он. — Там обрезь отдают за копейки. Кто берёт — тот собачник, или живодёр, или у кого свиньи.

В тот же вечер Ремизов написал в Гильдию письмо и переписал его четыре раза.

Он хотел спросить прямо: определяется ли якорь по телу носителя. Он вычеркнул это в первом же черновике.

Во втором он спросил, снимаются ли при обряде переноса мерные записи носителя и где они хранятся. Вычеркнул тоже: спросить, где хранятся, значило показать, что он их видел.

В третьем он спросил, кто вправе снимать мерные записи в гильдейской практике и по какой форме.

Это он оставил.

— Вы у них спрашиваете про форму, — сказал Кулага, прочитав. — А вам надо про суть.

— Про суть они не ответят.

— А про форму ответят?

— Про форму отвечают всегда, — сказал Ремизов. — Форма — это порядок, а порядком они гордятся.

Ответ пришёл через шесть дней и был длинный.

«Мерные записи снимаются лекарем при Гильдии по форме двенадцатой, в присутствии чародея не ниже первой ступени, дважды: при поступлении и перед производством обряда. Хранятся при деле обряда. Форма двенадцатая прилагается».

Форма прилагалась. Рост, вес, обхват груди, обхват головы, возраст.

Ремизов положил её рядом со штофовским листом.

Столбцы совпали до порядка граф.

Он сидел над этими двумя листами очень долго и в конце концов сделал единственное, чего от себя не ожидал: не стал думать дальше.

Он аккуратно сложил оба листа, убрал в стол, запер стол и поехал на боенный ряд, где его ждали.

У него в городе был человек, убивший четверых, и человек этот собирал деньги на дорогу.

Всё остальное могло подождать до субботы.

Боенный ряд обходили Фомич и Сазонов, и обошли за полтора дня, потому что мясников было девять.

Пятеро ничего не сказали.

Шестой, старик по прозвищу Кума, сказал:

— Берёт один. Обрезь, требуху, головы. Пуда по два за раз, раза три в неделю.

— Кто?

— Не знаю. Немолодой, тихий, в тёмном.

— Хромает?

Мясник подумал.

— Хромает, — сказал он.

— Когда в последний раз брал?

— Вчера.

Фомич сел на подвернувшийся чурбак.

— Куда возит?

— На тележке, — сказал Кума. — Он с тележкой ходит, ручной. Уходит через мост, на ту сторону, к Сухому логу.

— Далеко?

— Да версты полторы. Там хутора старые, брошенные, с той поры как известковую копь закрыли.

Фомич записал всё это в книжечку.

Потом посмотрел на часы над рядом — было без четверти четыре, — и подумал, что до управы полтора часа, а до Сухого лога полчаса, и что светло ещё будет часа два.

Он подумал ещё, что Ремизов велел не подходить.

И ещё он подумал, что второй раз спугнуть уже нельзя.

— Ты в управу, — сказал он Сазонову. — Доложи всё как есть. Скажи: Сухой лог, хутора у известковой копи, тележка, обрезь.

— А вы?

— А я гляну издали, — сказал Фомич. — Только гляну. Где дым — там и он.

Сазонов посмотрел на него.

— Ваше высокородие велел не подходить.

— Я и не подойду, — сказал квартальный. — Я