"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— «Я испугался». — Он не оборачивался. — Купец испугался ревизии. Приказчик испугался, что доложат. Камнетёс испугался, что назовут. И вы испугались шинели.

— А что, неправда?

— Правда, — сказал Ремизов. — В том и беда, что правда.

Он повернулся.

— Северьян Кузьмич. Семнадцать крестиков в вашей книге.

Гнедич поднял голову.

— Вы её нашли.

— Нашли.

— Ну и хорошо, — сказал он, и это прозвучало так, что Кулага в углу перестал писать. — Я её потому и вёл. Я ведь понимал, что когда-нибудь придут. Я не хотел, чтоб их считали по одному.

Книжечка была в кожаном переплёте, потёртая, третья за год.

Ремизов раскрыл её в управе, ночью, при лампе, и прочёл последнюю запись — сделанную карандашом, крупно, кривыми буквами, лёжа.

«Хутор третий от копи. Дым. Вышел в 4 ч. 20 м. В шапке. Собака вышла из сарая, что за домом, дверь двойная. Тележка под навесом. Он хромает на правую, левым плечом вперёд. Собака не лает. Совсем. Ваше высокородие я не подходил».

Ниже была ещё одна строка, наполовину сорвавшаяся с линейки:

«Скажите Сазонову что я его не спугнул».

Ремизов сидел, положив ладонь на страницу.

В управе было натоплено — печь, подаренная наместником год назад, грела всё так же хорошо. За стеной Гринька плакал, не таясь, и Кулага сидел рядом с ним и ничего не говорил.

Ремизов достал из стола два листа — штофовский и гильдейскую форму двенадцатую — и посмотрел на них.

Столбцы совпадали. Рост, вес, обхваты, возраст.

Утром это был лучший день за весь год.

Он сложил листы и убрал обратно в стол, и запер.

Потом придвинул чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».

Он смотрел на эту строку минуты две и не написал ни одного пункта.

Тогда он отодвинул лист, взял третью книжечку квартального надзирателя Кондратия Фомича Селиванова, двадцати восьми лет службы, и стал читать её с самого начала.

С марта. С той страницы, где было записано: «Лабаз на взвозе, замок сорван. Шаг двадцать один вершок, след тринадцать. Чужие сапоги, как у начальника было».

Он читал её до рассвета, всю, подряд, все двести с чем-то записей — про кражи, про драки, про потравы, про собаку, укусившую разносчика, про пьяного, уснувшего в чужих санях.

Он читал и понимал, что делает это не по службе.

Он делал это потому, что больше некому: у Фомича осталась дочь, которая выходит замуж на Рождество, и вдова, и три сестры, и никто из них не откроет эту книжечку и не поймёт, что тут написано.

Глава 30

Хоронили Фомича в среду, и весь Свечной взвоз стоял на улице.

Ремизов не ожидал этого и потом долго об этом думал.

Квартальный надзиратель — не та должность, за которую любят. Двадцать восемь лет он ходил по этим домам с протоколами, брал с торговцев по гривеннику за непорядок, гонял мальчишек и составлял бумаги на тех, кого потом сажали. Его боялись, у него занимали, на него жаловались.

И весь взвоз стоял на улице.

Пришли те, кого он не пустил в дом Мошнина год назад. Пришла кухарка Степанида, знавшая его двадцать лет. Пришли из благочиния и из мещанской управы. Пришли Егор Лапоть с шестью крючниками с Нижней пристани, которых Фомич отродясь не видал, — просто потому, что Сазонов был с нижней стороны и позвал.

Пришёл Никанор Фомич Опалев и стоял в задних рядах.

Пришла княгиня Одинец, без всякого повода и никому ничего не объяснив.

Дочь его выходила замуж на Рождество. Она стояла у могилы в тёмном, держа мать под руку, и Ремизов, подойдя, не нашёл ни одного слова, кроме самого простого.

— Он умел смотреть, — сказал он. — Он этому научился в пятьдесят четыре года. Я за всю службу такого не видел.

Девушка посмотрела на него.

— Он про вас дома рассказывал, — сказала она. — Каждый вечер.

Суд был скорый, потому что Гнедич не запирался ни в чём.

Семнадцать эпизодов. Из них по четырём — прямые доказательства, по остальным — его собственная книга, признанная судом достаточным свидетельством, потому что она велась восемь лет подряд и была заверена его же рукой.

Плюс убийство квартального надзирателя при исполнении.

Плюс содержание чуди первого разряда без разрешения — девять лет.

Плюс ложное донесение об утрате казённого имущества.

Приговор читали двадцать минут.

Ремизов слушал и думал не о Гнедиче.

Он думал о том, что в зале сидят четверо заказчиков, которых нашли и вызвали свидетелями: ростовщик Меламуд, мучной хозяин, купец из Заречья и вдова, искавшая сбежавшего сына. Все четверо платили по двадцать пять рублей. Все четверо ничего не знали. Всем четверым суд не предъявил ничего, потому что заказ на розыск человека законом не запрещён.

— Это надо чинить, — сказал он наместнику после.

— Знаю, — сказал Тучков-Заречный. — Пишите приложение.

— Я его уже написал.

Наместник посмотрел на него.

— Разумеется, — сказал он. — Я, знаете, за этот год привык. Вы теперь пишете приложение раньше, чем я успеваю попросить.

Тринадцать имён устанавливали до Рождества.

Книга Гнедича давала мало: он записывал заказчика, вещь и адрес, а имя найденного — только то, под которым тот жил. Чужое.

— Тринадцать чужих имён, — сказал Кулага. — И тринадцать адресов, из которых десять — съёмные углы, где хозяйки давно другие.

— Заказчики.

— Что заказчики?

— Заказчик знает настоящее имя, — сказал Ремизов. — Он же за ним и приходил.

Их искали через книгу: сто девять заказов, из них семнадцать с крестиком. Заказчиков нашли одиннадцать. Двое умерли.

Они приходили в управу и говорили одно и то же, и это было хуже всего.

«Я его искал по векселю».

«Я её искала, она мне дочь».

«Я его искал, он у меня двести рублей взял».

«Я заплатил двадцать пять и получил адрес. Поехал через два дня. Там уже никого».

— И вы не заявили?

Все одиннадцать отвечали одинаково.

— А как заявить-то, ваше высокородие?

К Рождеству из тринадцати установили девять.

Четверых не установили вовсе: чужое имя, съёмный угол, никаких примет и никого, кто хватился бы.

Ремизов велел внести их в дело так, как есть.

«Мужчина, назвавшийся Петром Сомовым, около сорока лет, найден в мезонине на Кузнечной в тысяча сто восемьдесят третьем году. Настоящее имя не установлено».

— Так и оставим?