"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Первый магазин Ремизов увидел на другой день.

Это было длинное каменное здание без окон, с двускатной крышей и с шестью воротами. Ворота были обиты железом, на каждых висел замок, и рядом с замком, на скобе, — свинцовая печать величиной с пятак, с двумя кольцами и надписью по кругу.

«Запечатано Гильдиею чародейных наук».

— Целы, — сказал Сазонов, обойдя все шесть. — Ваше высокородие, я на них уж насмотрелся за три года. Целы.

Ремизов постоял перед воротами.

— Как ревизуют? — спросил он.

— Приходит комиссия, — сказал новый смотритель, испуганный человек лет сорока, назначенный вместо Полторацкого неделю назад. — Снимают печать при них, отпирают, щупают.

— Чем?

— Щупом. — Он показал руками. — Такой прут, полый, в сажень. Втыкают в закром, вынимают — в нём зерно. Смотрят: не подмокло ли, не завелось ли чего.

— Сколько раз втыкают?

— По три-четыре на закром.

— Глубоко?

Смотритель замялся.

— На сажень, — сказал он. — Щуп сажень.

— А закром?

— А закром в три сажени.

Наместник о хлебе знал больше, чем Ремизов ожидал, и мог меньше.

— Рубль двадцать, — сказал он, не поднимая головы. — В Оверье рубль сорок. В губернии рубль десять.

— Отчего?

— Оттого, что был недород, — сказал Тучков-Заречный. — Не голод, недород. Такое случается раз в семь-восемь лет, и на этот случай, Андрей Ильич, у империи заведены запасные магазины.

— Их можно открыть?

— Их открывают по представлению губернского правления, — сказал наместник. — Я подал представление девятнадцатого ноября.

— И?

— И получил отказ, — сказал он. — Продовольственная часть полагает, что положение не достигло степени, требующей вскрытия запасов, и что преждевременное открытие магазинов собьёт цену и разорит хлебных торговцев.

Ремизов помолчал.

— Кто подписал?

— Надворный советник Сытин.

— Кто такой Сытин?

Наместник наконец поднял голову.

— Ардалион Спиридонович Сытин, — сказал он, — служит при продовольственной части одиннадцатый год. Ведает запасами по трём уездам. Человек тихий, аккуратный, богомольный, и, между прочим, единственный чиновник в этой губернии, о котором за одиннадцать лет не было ни одной жалобы.

— Ни одной?

— Ни одной, — сказал Тучков-Заречный. — Я это к тому говорю, что вы сейчас на него посмотрите так, как смотрите всегда, и я вас прошу помнить: у меня нет против него ничего, кроме того, что он мне отказал.

Полторацкого хоронили на Заречном кладбище, и народу было мало.

Вдова, две дочери, брат из уезда и четверо сторожей с магазинов.

Ремизов подошёл к вдове после.

— Прасковья Мироновна. Он в последние месяцы был какой?

Она посмотрела на него равнодушно, как смотрят люди, у которых горе ещё не началось, потому что не кончились хлопоты.

— Не спал, — сказала она.

— С каких пор?

— С осени. С ревизии.

— Что-нибудь говорил?

— Ничего он не говорил, — сказала вдова. — Он восемнадцать лет ничего не говорил. Он в дом придёт, поест и сядет считать.

— Что считать?

— А кто ж его знает. У него книжки были.

Ремизов постоял.

— Книжки где?

— Дома, — сказала Прасковья Мироновна. — В сундуке. Хотите — берите, мне они ни к чему.

Книжек было девять, по одной на два года службы, и это оказались не служебные книги, а личные.

Полторацкий записывал в них то, что видел.

«12 апреля. Отпущено на посев 400 четв. по ордеру. Вывезли 22 подводы».

«14 апреля. По ордеру 400, а подвод 22. На подводу кладут 25 четвертей. Стало быть, 550».

«15 апреля. Спросил у писаря. Сказал: не твоё дело, ты сторож».

Ремизов читал до полуночи.

Записи шли одиннадцать лет и были одинаковы: ордер на одно число, подвод на другое, и всякий раз разница в полтора раза.

А с осени они переменились.

«28 сентября. Ревизия. Щупали по четыре на закром. Всё зерно».

«29 сентября. Взял щуп сам. Влез на верх закрома и щупал с бока, на две сажени. Не могу достать, коротко».

«3 октября. Достал жердь у бондаря, десять аршин. Щупал с бока».

И на следующей строке, той же рукой, но крупнее и с нажимом:

«Сверху аршин хлеба. Ниже — мякина».

Ремизов сидел над этой строкой полчаса и не двигался.

Потом перечёл ещё раз, и ещё, и посмотрел дату.

Третье октября.

Полторацкий умер двадцать девятого декабря — через восемьдесят семь дней.

Он перевернул страницу.

«5 октября. Считал. В четырёх магазинах по бумаге 40 000 четв. Ежели сверху аршин, то настоящего хлеба тысяч на шесть, не более».

«11 октября. Ходил в губернское правление. Не принят».

«19 октября. Писал в продовольственную часть. Ответа нет».

«2 ноября. Ответ: сведения не подтвердились, ревизия произведена по форме, печати целы».

«20 ноября. Ходил к г. Сытину на дом. Не принят».

«8 декабря. Хлеб дорожает. Ежели откроют магазины, откроется и всё».

И последняя запись, от двадцать шестого декабря, за три дня:

«Сказал Кузьме Пороше, что подам в столицу. Он смеялся. Сказал: подавай, кто тебе поверит, ты сторож».

Ремизов закрыл книжку.

Он посидел, глядя на клеёнчатую обложку — такую же, в какой Верещага вёл требы, и такую же, в какой Фомич записывал шаги в вершках, — и подумал, что за три года это уже третья книжка человека, которого убили за то, что он записывал.

Потом позвал Гриньку и Кулагу, хотя было три часа ночи и обоих пришлось будить.

— Кузьма Пороша, — сказал он. — Кто?

— Хлебный торговец, — сказал Кулага, надевая очки. — Крупный. У него лабазы за Мостовой и подряд на поставку в уезды.

— Он покупает у казны?

— Он покупает у всех.

— Тихомир Спиридонович. — Ремизов положил ладонь на книжку. — Тут написано, что одиннадцать лет со складов вывозили в полтора раза больше, чем стояло в ордерах. Тут написано, что в закромах сверху аршин хлеба, а ниже мякина. И тут написано, что человек, который это записал, сказал об этом Пороше двадцать шестого декабря, а двадцать девятого угорел при закрытой вьюшке и хорошей берёзе.

Кулага очень долго молчал.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы понимаете, что это не кража?

— Понимаю.

— Это сорок тысяч четвертей, которых нет, — сказал подьячий. — В городе, где пуд стоит рубль двадцать и где на Ситной перестали печь.

— Я понимаю.

— Нет,