"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он дописывал это, когда в дверь постучали, и это был курьер из Гильдии, и было половина четвёртого утра.

Пакет был гильдейский, с печатью, и в нём лежал один лист.

«Уведомляем, что по представлению магистра Забелы М. Т. и по разрешению столичной канцелярии в течение сего года будет произведена полная проба отклика по обряду переноса с участием девяти чародеев первой ступени, согласно расчёту.

Срок будет назначен по прибытии чародеев.

Присутствие носителя обязательно».

Ремизов прочёл лист трижды.

Потом положил его на стол рядом с четырьмя строками про мерников, и некоторое время эти две бумаги лежали рядом, и он смотрел то на одну, то на другую.

Потом отодвинул гильдейскую в сторону и придвинул свою.

— Гринька спит? — спросил он у пустой комнаты.

Он оделся и пошёл будить.

Помощник жил теперь на Приказной, в двух комнатах, и открыл в третьем часу, со свечой, не спрашивая кто.

— Ваше высокородие.

— Одевайся.

— Куда?

— На весы, — сказал Ремизов.

Они приехали к третьему магазину в четвёртом часу, и Ремизов велел сторожу открыть весовую — не закрома, а весовую при воротах, которая под печатью не была и на которую за одиннадцать лет никто не смотрел ни разу.

Весы стояли под навесом: большие, помостные, на которые въезжает подвода целиком.

Гринька поднял фонарь.

Помост был чистый.

Не подметённый — чистый той чистотой, какая бывает у вещи, которой не пользуются: без зерновой трухи в щелях, без выбоин на настиле, без вытертого места там, где становится нога весовщика.

Гири лежали в ящике, все восемь, обвязанные проволокой с казённым клеймом.

— Проволока цела, — сказал Гринька. — Ваше высокородие, гири поверяют раз в три года и обвязывают. Ежели гири в работе — проволоку режут и потом перевязывают.

— Когда перевязывали эту?

Помощник поднёс фонарь к свинцовой пломбе на проволоке.

— Тут год выбит, — сказал он и посветил ближе.

Он посмотрел, потом посмотрел ещё раз, потом поднял на Ремизова совершенно круглые глаза.

— Шесть лет назад, — сказал он.

Глава 43

Наместник выслушал всё и сказал:

— Мало.

— Я знаю.

— Нет, вы послушайте, как это будет звучать в правлении. — Тучков-Заречный поднял руку и стал загибать пальцы. — Первое: из казённых магазинов ушла домашняя чудь третьего разряда. Второе: гири на весах обвязаны шесть лет назад. Третье: покойный сторож в личной книжке считал подводы и полагал, что их больше, чем в ордере.

— Четвёртое: он написал об этом Сытину и через восемьдесят семь дней угорел.

— Четвёртое, — согласился наместник, — угар, признанный городским лекарем настоящим.

Он опустил руку.

— Андрей Ильич, вам нужно вскрыть закром. Один. Хоть один. Всё остальное — разговоры.

— Значит, нужно вскрыть.

— Значит, нужно разрешение продовольственной части, — сказал Тучков-Заречный. — А продовольственная часть — это Сытин.

Прошение он подал третьего февраля и получил ответ восьмого.

«Вскрытие запасных магазинов вне срока ревизии производится по представлению губернского правления при наличии оснований. Изложенные в прошении обстоятельства (уход домашней чуди, состояние весовых гирь, записи частного лица) основаниями почитаться не могут.

Сверх того, надлежит заметить, что запасный хлеб хранится под гильдейскою печатью, каковые печати при осмотре двадцать восьмого сентября сего года найдены целыми, о чём составлен акт».

Внизу стояла подпись, а под подписью — приписка, аккуратная и вежливая:

«Полагаю также нужным напомнить, что вскрытие магазина в нынешнее время при нынешних ценах неминуемо породит в городе толки и ожидания, кои, не будучи оправданы, могут привести к беспорядкам».

— Он прав, — сказал Кулага, прочитав.

— Он прав кругом, — сказал Ремизов.

Двенадцатого февраля в управу пришла бумага из губернского правления.

Она была не Ремизову, а наместнику, и наместник прислал копию.

«Обращено внимание на то, что чинами Сыскной управы города Стрежень производятся действия по предмету, находящемуся в ведении продовольственной части: опрашиваются смотрители казённых магазинов, осматриваются весовые устройства, истребуются копии ордеров.

Предлагается указать означенной управе на превышение».

— Он не жалуется, — сказал Ремизов. — Он извещает.

— Он вежлив, — сказал Кулага. — Это, Андрей Ильич, хуже жалобы. На жалобу можно ответить.

Свиягин появился четырнадцатого.

Он приехал в управу сам — второй раз за три года, — сел и заговорил без предисловия.

— Сытин мне свойственник, — сказал он. — По жене. Я вам это говорю первым делом, чтоб вы после не думали, будто я скрывал.

— Благодарю.

— Он честный человек, — сказал тайный советник. — Я его знаю двадцать лет. Он не берёт.

— Я этого и не утверждаю.

Свиягин посмотрел на него.

— Тогда что вы утверждаете?

— Что в четырёх казённых магазинах, вероятно, нет хлеба, — сказал Ремизов. — Кто его взял и по чьему нерадению — я не знаю. Может быть, Сытин. Может быть, при нём. Может быть, до него.

— Это разные вещи.

— Совершенно разные, — сказал Ремизов. — И я не могу их различить, покуда не открою ворота.

Свиягин побарабанил пальцами по колену.

— Я подам справку, — сказал он.

— Разумеется.

— Я подам справку, потому что вы третий месяц ходите по казённым магазинам без единой бумаги, — сказал тайный советник. — И это правда, и вы это знаете.

Он встал.

— И вот что я вам скажу напоследок, Андрей Ильич, а вы уж думайте. Я нынче подаю справку не затем, зачем подавал прежде.

— А зачем?

— Затем, что мне пятьдесят девять лет, — сказал Свиягин, — и я двадцать восемь из них ведаю казённой землёй. И если вы правы, то в этой губернии ничего нет: ни хлеба в магазинах, ни леса в казённых дачах, ни соли в запасе. И я не хочу этого знать.

К концу февраля стало ясно, что вскрыть не дадут.

Прошение вернули вторично. Наместнику указали на превышение. Гринькины выписки из ордеров затребовали обратно в казённую палату, «по миновании надобности».

А хлеб дошёл до рубля сорока.

На Ситной начали топить впроголодь, чтобы экономить дрова на кашу. В слободе за Кожевенным съели семенной картофель. Двенадцатого числа на Пятницком опрокинули воз с мукой, и Сазонов с восемью городовыми разнимал полторы сотни человек.

— Ещё месяц, — сказал он вечером в управе, сдирая с рукава оторванный клок. — Ваше высокородие, ещё месяц, и они пойдут не воз опрокидывать.

— Разберём, —