Фантастика 2027-127 - Геннадий Борчанинов

Мои жизненные наблюдения с безжалостностью палача доказывали эту теорию. И все же... в моем мозге поселилась одна назойливая мысль, одна пара чертовски привлекательных глаз, которые не давали мне покоя.

Эта женщина — ходячая катастрофа. Тщательно заминированное поле, ступив на которое, можно взлететь на воздух, потеряв все, что было дорого (в моем случае — остатки здравого смысла и хладнокровного спокойствия). 

Я ненавидел то, как много времени тратил на мысли о ней. Моя годами выработанная стратегия избегания каких-либо серьезных отношений начала трещать по швам и я проклинал себя за эту слабость. Доверять нельзя никому, а женщинам — особенно. Но…

Когда она увидела меня в полуобороте дракона, я был уверен, что это конец.

Прощай, Паулина! Спасибо за приятно проведенное время (которого, по сути, и не было). Я готовился к воплям, истерикам, обвинениям в связи с нечистой силой. 

Но она не испугалась. Она, черт возьми, была зла! Раздражена, возмущена — но не напугана. 

Это… озадачивало. Сбивало все мои расчеты. И теперь я, как проклятый, прокручивал в голове эту сцену: ее гневный взгляд, упрямо поджатые губы, смелость, с которой она смотрела мне в глаза. 

Неправильно. Мне не нравилось, что она вызывает во мне такие бурные эмоции. Мне не нравилось, что я начинаю думать о ней больше, чем хозяин должен думать о своей управляющей. Не нравилось, что я начинаю ее… хотеть. И не только в физическом плане.

“Выкинь ее из головы, Герард! — приказал я себе, сильнее сжимая в руке бутылку. — Есть вещи поважнее. Завещание. Артефакт. Это то, что действительно имеет значение”. 

Но образ Паулины не исчезал. Ее саркастичные замечания, дерзкий взгляд исподлобья, умение одной фразой уничтожить мою самооценку… 

В этом была какая-то извращенная привлекательность. И эта привлекательность пугала меня до чертиков. Потому что она вела к близости. А близость — к потерям. И отец, как назло, подливал масла в огонь, требуя от меня этих потерь.

Почувствовал, как внутри меня закипает ярость. Ярость на отца — за его издевательства. На Паулину — за то, что она осмелилась вторгнуться в мой тщательно охраняемый внутренний мир. 

На себя — за то, что позволил ей это сделать. Челюсти судорожно сжались. Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить поднимающуюся бурю. Рука, державшая бутылку, побелела от напряжения.

— Да гори оно все синим пламенем! К черту любовь! К черту вас всех! — прорычал я, и, не успев осознать свой порыв, со всей силы швырнул бутылку в каменную стену склепа. 

Раздался оглушительный треск. Осколки стекла разлетелись во все стороны, оставив на сером камне мокрое пятно. Эхо грохота было слишком громким в тишине склепа. 

Резко поднявшись, я покинул склеп, не чувствуя ничего, кроме клокочущей в груди ярости. Плевать на осколки стекла. Я оставил отца и его проклятое завещание в покое. По крайней мере, на некоторое время.

Поместье встретило меня нехорошим предчувствием того, что произошло что-то непоправимое. 

Паулины нигде не было. Обычно я всегда мог четко определить, где именно она находится — в гостиной, за чтением книги, или в библиотеке, изучая древние манускрипты (наверняка выискивала какой-нибудь способ разорвать наш контакт). 

Но сейчас дом казался пустым и безжизненным. И это почему-то меня беспокоило.

— Корделия! — прорычал я, и в тот же миг в воздухе закружилась моя верная метла.

— Чего горланишь? — недовольно спросила она своим обычным скрипучим голосом.

— Где Паулина? — грубо поинтересовался я, обходя метлу стороной. Голос прозвучал хрипло и требовательно.

Корди замялась и я заметил это.

— Где она? — нетерпеливо спросил я, чувствуя, как раздражение перерастает в тревогу.

— Тристан приходил, — начала Корди, украдкой наблюдая за моей реакцией. — Ворота его, конечно же, не пустили, но этот малолетний придурок из через ворота умудрился наговорить ей гадости. 

— Каких? — процедил я сквозь зубы. 

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулак. Этот щенок решил поиграть с огнем.

— Сказал, что она твоя подстилка, — недовольно пробурчала метла. — И угрожал ей смертоубийством. 

— Убью идиота! — рыкнул я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Сам прекрасно знаешь, что нельзя, — осадила меня Корделия. — Но Паулина достойно выдержала все его угрозы и сказала, что ей некогда с ним разговоры разговаривать, потому что нужно тебе ужин готовить и выбирать ночную рубашку попрозрачнее. 

Я хмыкнул, представив себе эту картину. Ярость на Тристана внезапно уступила место чувству глупой гордости и… восхищения. Вот она, моя Паулина! 

“Моя?” — дал я себе мысленный подзатыльник. 

— И это только укрепило его в мысли, что вы — пара, — закончила Корди, и моя только что возникшая радость тут же растворилась в новой волне бешенства. 

Пара? Мне нельзя вставать на этот скользкий путь. Он не принесет нам обоим ничего хорошего. Я не могу так с ней поступить.

— Где она сейчас? — рыкнул я, стараясь обуздать бушующие внутри эмоции. Ярость на Тристана обжигала, но странным образом смешивалась с восхищением Паулиной. 

Черт, что она со мной делает?! Это какая-то насмешка судьбы, честное слово. 

Корди уже хотела ответить, но мой взгляд зацепился за небольшой столик  у дивана, на котором лежала сложенная записка. 

Инстинктивно схватив бумажку, я развернул ее пальцами, которые не особо то хотели меня слушаться и пробежал глазами по торопливо написанным строчкам. 

"Если хочешь отомстить Тристану, приходи завтра вечером на городскую конюшню." 

Без подписи и каких-либо других опознавательных знаков. 

Холодок пробежал по спине, потому что у меня даже не было сомнений в том, что она пошла туда одна. Это пахло засадой. И очень скверной.

Не раздумывая ни секунды, я сжал записку в кулак и вылетел из поместья, как стремительно выпущенная из лука стрела. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм. В голове пульсировала только одна мысль: 

“Паулина в опасности и я должен ее спасти!”

Когда я ворвался в грязное, пропахшее навозом стойло городской конюшни, первое, что увидел, — Паулину. 

Она стояла посреди прохода, спиной ко мне, гордо вскинув голову. А над ней,