"Фантастика 2025-25". Компиляция. Книги 1-24 - Юлия Владиславовна Евдокимова

Лиз заставила меня сплясать. Тысяча дьяволов и одна ведьма! Она умела плясать, как Эллен!.. Им обеим могли позавидовать черные бесовки, дразнящие телом, они могли разжигать воинственный пыл у боевых костров, приводить в исступление чернь, воющую у подмостков, они могли бы быть жрицами Вакха или Дьявола, разнузданными юными ведьмами в вихре шабаша.

Она хотела, чтобы я взял ее с деньгами. На ее деньги мы издадим мой дневник… Я переживу этот ужас «антиядерного взрыва»… Какой гнусный расчет! Злоба предков, проклятье потомков, наваждение!..

Я сидел за столом, не обращая на Лиз внимания. Я пил виски, джин, ром, пунш, коктейли. Пьяно требовал африканского зелья беззубых старух… И содрогался от воспоминаний об Африке… Я боялся этих воспоминаний… всех воспоминаний…

Лиз приказала принести орхидеи и засыпала ими наш столик. Она что-то объявила во всеуслышание, и к нам подходили респектабельные, сытые люди и поздравляли нас.

Потом она, шатаясь, подошла к роялю.

Музыканты вскочили, прижались спинами к стене, слились с нею.

Я никогда не слышал такой игры, никогда!..

Лиз упала столовой на клавиатуру и заплакала.

Я отпаивал ее содовой водой, но она снова потребовала вошки.

Выпив, она успокоилась и оказала:

— Мне сталю нехорошо… совсем так, как одной американке, которой я помогла в московской галерее. Только она ждала ребенка…

Я вздрогнул.

— У нас будут с вами дети, Рой? — спросила Лиз.

Я опять гадко промолчал. Уж лучше бы я заговорил об издании своего дневника.

— Она удивительная, Рой, эта американка. Она пила, как мы сейчас, но была свежа, как после утренней ванны. Мы говорили о вас. Она назвала ваше имя, верила в вас. У нее была изумительная фигура, но она ждала ребенка. Я догадалась. Она сказала о картине, которую мы смотрели в галерее, что она хотела бы ехать по снегу в санях… Она была экстравагантна, Рой… Она говорила, что признает только звездный алтарь…

Испарина выступила у меня на лбу. Так говорить могла только она!.. Значит, Лиз встретила ее там, в чужом мире… И она ждет ребенка… нашего ребенка!..

— У меня обязательно будут дети, Рой! Я хочу быть самой обыкновенной женщиной, счастливой, не отвергнутой…

Я протрезвел. Только два раза случалось со мной такое. Когда босс приказал мне лезть в пекло и когда позвонил превратившийся потом в тень детектив…

— Слушайте, Лиз, — сказал я, кладя свою руку на ее тонкие, покрытые кольцами пальцы.

Она нежно улыбнулась мне и положила вторую свою ладонь на мою руку.

— Слушайте, Лиз… Я был бы свиньей, если бы не сознался, что… женат.

Лиз отдернула руки.

— Вы? Вы женаты, Рой?

— Да, Лиз. Перед богом.

— Это чепуха! Вы разведетесь. Кто она?

— Вам это надо знать? Она… она смела и отчаянна, она нежна и прекрасна… и она ждет ребенка… Мы обвенчались перед звездами…

— Молчите. Ваше лицо говорит все без слов. Оно сияет, как реклама «Кока-кола». Я ненавижу вас.

Она встала и пошла пошатываясь.

Я ее не удерживал. Она не оглядывалась.

Подскочил лакей. Я отдал ему все, что у меня оставалось в кармане, все до последнего цента.

Лиз вышла из зала вместе с моими надеждами издать дневник.

Я догнал ее в вестибюле. Хотел все-таки отвезти даму в своем кадиллаке.

— Уйдите! Вы вернули меня Ральфу Рипплайну. Этого я вам не прощу, — сквозь зубы процедила она, не попадая рукой в рукав манто, которое подавала ей смазливая гардеробщица.

Швейцар сбегал за такси.

Мне нечего было дать ему на чай.

Глава четвертая

СТРАХ И СОВЕСТЬ

Никто не организовывал этот поход, в этом можно положиться на меня! Меньше всего здесь виноваты коммунисты, на которых пытались потом возложить всю ответственность.

Я стоял на панели в очереди за проклятой бобовой похлебкой. Голодные и промокшие, мы дрожали под проливным дождем. Я не мог спрятаться в своем кадиллаке, он пристроен был у тротуара где-то на 58-м стрите, а пригонять его к очереди было неловко: слишком он был великолепен для жалкого и голодного безработного, ожидающего своей миски супа.

А тут еще объявили, что похлебки на всех не хватит. Вчера случилось то же самое. Многие из нас не ели более суток. У меня от голода кружилась голова. В кармане не было ни цента. Надежды выручить что-нибудь за пиджак, автомобиль или его запасное колесо не было никакой. Никто не хотел расставаться с деньгами. Нужно было родиться таким олухом, как я, чтобы рискнуть это сделать…

Голодные, узнав, что суп кончился, начали кричать. На панели собралось много народа. Даже счастливчики, которым досталось пойло, не уходили и кричали вместе с нами. Они заботились о том, что будут есть завтра. Да и сегодня своей порцией они насытиться не могли и тоже были голодными.

И мы двинулась по улице.

Поток людей рос, стихийно превращаясь в демонстрацию. В окна нижних этажей на нас смотрели прильнувщие к стеклам клерки, которых еще не успели выгнать с работы.

Хозяева магазинов закрывали двери и опускали жалюзи на витрины. Боялись.

Мы незлобиво разгромили несколько магазинов и аптек. Конфервы передавали из рук в руки. Их тут же раскрывали и жадно пожирали, обходясь без предметов сервировки.

Полиция держалась от нас подальше.

Мы беспрепятственно двигались сначала по 48-му стриту, потом вышли на Пятое авеню.

Толпа гудела и катилась вниз к Даун-тауяу. Кто-то с горькой иронией потребовал открыть подвалы Уолл-стрита, где хранятся уже не консервы… Эту идею повторяли громко, насмешливо и даже злобно.

Мне не хотелось принимать участие в таком деле даже в шутку, но нечего было думать о том, чтобы выбраться из «голодного потока».

Кто-то запел «Янки-дудль».

Это было здорово!

Толпа подхватила. Мы сияли шлдаы и шли под моросящим дождем, вылизывая украденные банки из-под свиной тушенки и распевая американский гимн.

А что нам оставалось делать?

Беспокойная толпа жалких, голодных и промокших людей подходила к Уолл-стриту.

В узенькой улочке банков стояли полицейские броневики, очевидно вызванные «в шутку». Полицейские дружелюбно перемигивализсь с нами.

Недалеко от закрытой сейчас Фондовой биржи мы остановились.

Толпа сзади напирала, она заполнила все прилегающие улицы.

Магазинов больше не громили, да их и не было в деловой части города. Люди просто стояли и чего-то издали, словно пред нами мог предстать сам президент.

Тогда-то и стали появляться ораторы. Они говорили с полицейского броневика, превращенного в трибуну.

Полисмены оказались на редкость славными парнями. Они помогали ораторам взбираться наверх,