BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

выламывается и кашляет. Это нормально. Легкие у вас вдруг дышат воздухом из другой точки во времени. Путешествует-то ваш мозг, всё так, но все равно остальному организму для приспособления требуется миг. Хотя кашель Клио каким-то особенно надсадным не кажется.

Глаза у нее все еще завязаны, и она сипло выдавливает:

– Ладлоу. – Это она сообщает всем, что́ видела.

Регистратор это записывает.

Объект 3 – парень по имени Рейф. Особого смысла с ним знакомиться нет. Он, кашлянув, распрямляется, встряхивает конечностями и произносит:

– Ладлоу.

Регистратор и это записывает. Ориана улыбается.

Хронометрист говорит:

– Три минуты, тридцать секунд.

Объект 4 – Фелиша Хэнсен по прозвищу «Фьють», мы вместе изучали кино, пока я не переключился на журналистику, но никогда не ладили. Ее я считаю слишком провинциалкой, слишком патриоткой, а она думает, что я несносный дилетант. Как бы там ни было, Фьють кашляет, а затем с уверенной ухмылкой произносит:

– Это я.

Отклонение. По комнате взметываются некоторые брови.

Хронометрист говорит:

– Четыре минуты…

И тут приходят в себя Ладлоу, ловя ртом воздух, надсадный кашель у них в горле застрял где-то между теперь и потом.

– Это я, – говорят они. – Это я. Но…

Ориана берет лицо Ладлоу в руки и проскальзывает своими губами им в рот, раздвигая им губы темным языком и пробираясь внутрь на ощупь.

Когда она отступает, Ладлоу довершают их фразу:

– Но сейчас войдет Аш.

Входит Аш. Уже не впервые он прерывает какой-то эксперимент Орианы, и ему хоть бы хны.

– Детка, – говорит он. – Джулиан идет.

Хронометрист произносит:

– Время.

Регистратор все это отмечает.

Клио, Рейф и Фьють стаскивают с глаз повязки. Ориана еще держит пальцами лицо Ладлоу.

– Интересно, – говорит Клио.

– Мило, – говорит Рейф.

– Бля! – говорит Фьють, чьи видения особенно часто, кажется, вылетают за базу. У нее случился перелом копчика, когда несколько месяцев назад она ныряла со сцены на концерте «Мандибул»[10], предвидя, как толпа с ликованьем поймает ее и бережно водрузит на ноги. Не водрузила.

Вот что проверяли все эксперименты Орианы, сколь угодно любительские: все это предчувствия или галлюцинации? Постоянные или переменные? Личные или коллективные? Расстояние, на которое можно заглянуть в будущее, было одним фактором, длительность реального времени, уходившего на то, чтобы это увидеть, – другим, но со значительным отрывом самой настоятельной заботой даже самого случайного потребителя Б была истинность того, что они видели.

В этом раунде: три коррелирующих результата и одно отклонение. Успешность – 75 процентов. Бывали вечера и получше, бывали и похуже. Ориане хотелось понять, как так получается. Ей хотелось новых условий, новых переменных и новых объектов. Ей хотелось знать, возможно ли видениям одного участника влиять на видения другого или опровергать их. Ориане много чего хотелось.

Через много лет после всего этого – где-то под конец моей собственной жизни – я раздобыл контрабандный экземпляр «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» через сочувствующего охранника в Дисциплинарном исправительном центре Брокен-Хилл. При мысли о слезливом стихоплетстве Джулиана, разносящемся по всей ФРВА, а то и аж за западный меридиан, я закатил глаза. С десяток раз прослушал я его на старом проигрывателе, который один мой сосед по нарам восстановил при помощи краденого медного провода, – стараясь что-то в нем понять. Прислушивался к чему-то запрятанному в тексты, воображая, будто стоит мне хорошенько в них вслушаться, как я сумею услышать шепот Орианы на заднем плане, ощутить ее влияние на полях. Почему после стольких лет альбом этот выпущен именно сейчас? Я изучал аннотацию на конверте. Там были черно-белые снимки Джулиана, худого и бородатого: он позировал в заброшенном многоквартирном доме где-то в глуши, щурясь на солнце. Тексты были написаны от руки, отксерены и нечетки, невразумительные каракули человека, убежденного в том, что любая его зародившаяся мысль содержит в себе клад художественных достоинств. Прилагался короткий список благодарностей и расшаркиваний (куда он не снизошел включить меня). Но ничего необычного. Тогда я вытащил сам винил и повернул его так, чтобы черные бороздки его поймали свет, – и вот тут-то наконец все и сошлось. На размышления тут у меня времени много, и я все время возвращаюсь к одному волшебному парадоксу: Б-трезвенница среди нас Ориана была единственная, а заглянула, возможно, дальше всех нас.

* * *

– Эй, Уэс, – говорит Ориана мне, опираясь о кухонную мойку. Я говорю ей, что даже конструкция «Чужого» Х. Р. Гигера в долгу у французского художника комиксов Мёбиуса, и она мне отвечает, что знает об этом, потому что я ей уже это сообщал. Ориана говорит, что я высокофункциональный алкоголик чисто потому, что быть низкофункциональным слишком уж позорно.

Аш передает ей водку со льдом, Тэмми пиво, Шкуре содовую, а мне бокал вина, и какое-то мгновение мы наблюдаем за дракой, завязавшейся на заднем дворе. Мельбурнские богатенькие детишки, из Гимназии[11], в рубашечках-поло и с «рыбьими хвостами» метамфетаминщиков на головах. Крупные ботинки, крупные машины, мелкие мечты. Хер знает, из-за чего им драться.

Поближе к кладовке протискиваются Зандер и его младший братец. Клио слушает у кухонной стойки. Фьють маячит у холодильника. Ладлоу суют поднос «картофельных самоцветов»[12] в духовку, и начинается неофициальная свалка группы.

Тэмми спрашивает, откуда они узнали, что идет Джулиан. Никто толком и не знает, от кого на самом деле пошел этот слух.

– Кто-нибудь от него что-нибудь слышал после той открытки из Панамы? – спрашивает Зандер.

– Я еще одну после той получил, – говорил Шкура.

– Ну ни хера себе, – отвечает ему Зандер. – Когда это крысеныш тебе открытку послал?

– Несколько недель назад? Она была слегка погнута, а также сильно зачищена, но он сказал, что забронировал себе рейсы. Звучало бодро.

Разумеется, Шкура был не вполне честен; никакой второй открытки не было. У Шкуры имелся предоплаченный телефон «ВольноСети», который он применял для периодической связи с Джулианом за последний год, надеясь смягчить удар, когда Джулиан вернется домой и осознает, что его собственная банда, по сути, пыталась выставить его вон.

– Но сохранится ли в нем эта бодрость? – спрашиваю я. – Будет ли он бодр насчет… всего? – Я помахиваю винным бокалом, как волшебной палочкой контекста. «Все», само собой, означало: новый альбом (задуманный втайне), аранжировки (без упора на бас), тексты (с единственным автором) – и еще это означало Аша и Ориану.

Ладлоу замечают, к чему я клоню.

– Ага, в смысле… знает ли он про… всё всё?

– Знает, – отвечает Ориана, целуя Аша в висок. (Она знала о предоплаченном телефоне Шкуры и попросила его передать всю информацию еще много месяцев назад.)

Пони предполагает, что сессии по записи нового альбома будут сосать. Как