Дурак. Книга 2 - Tony Sart

Корчмарь пропадал довольно долго, и юноша уже стал тревожиться, не привалило ли мужика в погребе какой тушей. Но вот хозяин вновь вынырнул из проема и раскидал перед молодцем несколько тарелей с прикусками и весьма потасканного вида кувшинчик. Именно, что раскидал, с грохотом и дребезгом. Не очень-то любезно. Ну да Отеру уже не было никакого дела до скверного характера корчмаря, потому как он с вожделением взирал на нарезанные ломти холодной оленины, щучьи потроха в студне, разносолы под брусникой и прочую снедь. Не мешкая ни мгновения, парень приложился прямо к горлышку кувшинчика, даже не удосужившись затребовать какой посуды для себя и дядьки, и долго, с наслаждением и чавканьем пил густую хмельную жижу. Лишь когда он утолил первую жажду, оставив в крынке чуток на донышке, то кинулся без разбору набивать рот едой. На дядьку он не обращал никакого внимания. Коль не хочет бирюк пировать, то его дело. Чай не маленький, чтобы ему сопли утирать да с ложечкой бегать — захочет, подсядет.

— А что ж это, хозяин, никого нет у тебя? — с ртом, полным сочной, холодной еще с погреба, олениной прочавкал Отер. — Ведь, коль мне память не изменяет, сейчас канун Подвязания, празднества да пиры в честь обряда в самом разгаре. А потому и у тебя здесь народу должно быть столько, что копью втиснуться негде…

— Копье, эт, оно завсегда найдет, куда втиснуться. — Хмуро, со знанием дела, бросил неприветливый корчмарь. Дядька от прохода согласно кивнул, как показалось Отеру, с уважением. — Ты ешь, да и проваливай лучше, мальчик. Целее будешь.

Юноша перестал жевать, свел брови к переносице и потянулся к мечу:

— Грозить удумал, дядя?

Бирюк же сделал совсем незаметный, но весьма ощутимый шаг вперед. Аккурат на выброс руки.

Корчмарь не двинулся с места, но и страха не выказал. Цыкнул сквозь зубы, потянул шеей, разминая поврежденные старой раной жилы, и сказал сухо:

— Ты к железяке ручки не тяни. Не грожу, а предупреждаю. Бедово у нас, да только то наше горе. Ни к чему мне на новую душу заботу взваливать.

Он повернулся и неспеша пошел обратно к недопротертому столу. Лишь бросил на ходу:

— Так что как закончишь харчеваться, мой тебе совет, бери меч и прямиком через лесочек своей дорогой топай. Платы не возьму. Может, хоть это добро зачтется…

Юноша покосился на дядьку, но по виду того было сразу ясно, что понятно ему ровно столько же, если не меньше. Парень в задумчивости кинул в рот головку чеснока, смачно хрустнул и надолго закашлялся, давясь горьким соком. Ядреный аромат ударил в нос так, что аж брызнули слезы.

Когда все же молодцу удалось продышаться, то он спросил сипло:

— И все же, хозяин, поведай нам, что у вас тут стряслось? Может и пособим чем.

Корчмарь вновь недобро глянул на парня и с сомнением протянул:

— Эт… вы… стало быть богатыри? Подвигами славные?

В словах его читалась явная издевка, но Отер то ли не желал замечать этого, то ли был слишком занят доеданием щуки.

— А то! — улыбнулся он, красуясь застрявшими меж зубов стручками петрушки. — Делам славным счету нет.

— Я смотрю, ты хвастун, каких… — начал было хозяин едальни, но тут от порога послышался голос. Звучал он певуче, сладко, даже приторно. Таким обычно изображали гусляры да скоморохи Кота Баюна, однако же вошедший уж на кого угодно мог походить, но только не на древнюю нечисть, сторожа дороги кощеевой.

— Что ж ты, Перстря, гостей дорогих стращаешь? Что они о нашем славном месте подумать могут, а?

В дверном проеме, занимая его почти полностью, объявился мужик. Был одет он опрятно и даже с некой вычурностью. На мясистом теле поверх широкой рубахи висело увесистое ожерелье из серебряных круглых пластин дивной работы. На каждом диске можно было разглядеть вытравленные узоры и рисунки. На кривых плотных ногах его были дорогие сапоги, непривычные и несуразные для деревенских жителей. Притом, что заправлены в них были самые простецкие порты. На голове посетителя покоился деревянный плоский венец старосты. Был он самой грубой работы, однако же, по виду толстяка, носил он его с достоинством таким, будто тот был никак не меньше, чем княжий. А под ним расплывалось в сальной улыбочке неприятное лицо. Бывают такие вот хари, которые изо всех сил стараются изобразить на себе благожелательность и даже любезность, а все равно отталкивают. Дело то ли в жидких усиках под влажными губами, то ли в ледяных рыбьих глазках, утопающих между щеками и бровями, то ли еще в чем. Вот глянешь, и становится понятно — гнусный тип.

Староста прошествовал мимо неподвижного дядьки, даже не удостоив того взглядом, и направился прямиком к столу Отера. Мимоходом мазнул пухлой рукой в воздухе корчмарю. Мол, сообрази нам еще по кувшинчику. И тут юноша узрел чудо из чудес — неприветливый до того хозяин едальни вдруг залебезил, засуетился, словно мальчонка на посылках, впопыхах перевернул одну из скамей и унесся шустрым лисом к леднику. И молодец чуть по другому взглянул теперь на устроившегося напротив толстяка, разом поняв, что не просто гнусная личность пряталась под личиной благожелательности на пухлой роже. Таился там жестокий и властный тиран. Не оттого ли никто не спешит праздновать Подвязание, не оттого ли прячутся по углам ворами в собственной деревне?

Староста меж тем закончил располагаться на куцей скамье и еще шире улыбнулся, глядя прямо в глаза Отера. Проворковал сладко:

— Нечасто такие достойные мужи наведываются в наши края. Сами понимаете, деревенька у нас глухая, отдаленная. Не всякий богатырь забредет! А вы, я погляжу, оружный, сразу ясно, витязь опытный, бывалый.

От старосты, исходящего патокой, хотелось отстраниться, но молодец понимал, что надо чтить законы гостеприимства. Даже если оказывают тебе их донельзя скользкие и неприятные люди. Что уж, поблагодарим, уважим, не переломимся.

— Гой еси, голова местный, — стараясь изо всех сил придать голосу приветливые нотки, ответил молодец. — Поклон низкий за хлеб-соль, за трапезу щедрую. Прав ты, путь наш неблизкий за спиной, да впереди еще длиннее дорога. Звать меня Отромунд, сын купца из Опашь-острога, а то мой…

Толстяк всплеснул руками так ловко и быстро, что юноша невольно дернулся. Экий шустрый для своего склада.

— Ой да как не уважить доброго человека. Из таких дальних краев к нам на север. И без сопровождения ратного добраться. Вот уж