Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

За один час я перенес десять записей. Обычные рейсы по два-три дня в море, стандартный улов по восемь-десять тысяч фунтов на выход.

Расхождения от сорока до двухсот фунтов. В пределах разумного.

К одиннадцати утра я добрался до сорок второй записи. Налил себе кофе из автомата в коридоре в металлический стаканчик. Безымянный сорт, на вкус как картон. Принес в номер и выпил чтобы взбодриться.

К полудню я отработал шестьдесят записей. Начали проявляться рейсы, выходящие из общего ритма.

Раз в две-три недели «Санта-Клара» уходила не на двое суток, а на четверо или пятеро. Заявленный улов в эти рейсы получался больше, тринадцать-четырнадцать тысяч фунтов. Вроде бы объяснимо, ушло больше времени, забрался дальше в море, значит поймали больше рыбы.

Но вот что странно. Я еще не понял сразу, но сам пометил карандашом три рейса знаком вопроса в столбце «Примечание»: 22 июля, 14 августа, 9 сентября семьдесят первого. Все четырехдневные, с «крупным» уловом около тринадцати тысяч фунтов.

К двум часам дня я добрался до семьдесят восьмой записи и начал замечать паттерн. Длинные рейсы шли через каждые двенадцать-четырнадцать дней. Регулярно, как часовой механизм.

Заявленный улов в каждом на двенадцать-тринадцать тысяч фунтов. А фактически сданный…

Я замер на месте. Перепроверил в журнале запись от 22 июля 1971. Заявленный улов 13 200 фунтов. Сдано на рынок 7 040 фунтов.

Разница целых 6 160 фунтов. Шесть тысяч фунтов рыбы исчезли между судовым трюмом и складами на рынке.

Три тонны.

Перепроверил 14 августа. Заявлено 13 800 фунтов. Сдано 7 250. Разница на шесть с половиной тысяч.

Так, теперь 9 сентября. Заявлено 12 600 фунтов. Сдано 6 880. Разница почти шесть тысяч.

Карандаш в моей руке остановился над бумагой. Я положил его на одеяло, встал и прошел к окну.

Там виднелся внутренний двор с бассейном, голубая вода, две пожилые дамы в купальниках сидели в пластиковых шезлонгах, читали журналы с пестрыми обложками. Мирная картина.

Снова вернулся и сел на кровать. Достал из портфеля папку «1972 — 1». Открыл на январе.

Очень скоро обнаружился тот же паттерн. В январе три «длинных» рейса. В каждом разница между заявленным и фактическим весом шесть тысяч фунтов плюс-минус двести.

Февраль два таких рейса. Тоже на шесть тысяч. В марте было три таких рейса. Та же разница.

Я переписывал теперь быстрее, не вглядываясь в обычные двухдневные рейсы, там все в пределах нормы. Проверял только длинные.

К пяти часам дня я добрался до октября семьдесят второго. К тому времени я выявил сорок восемь «длинных» рейсов за восемнадцать месяцев. В каждом недостача от пяти с половиной до шести с половиной тысяч фунтов.

Возьмем в среднем шесть тысяч фунтов за рейс. Сорок восемь рейсов, то есть двести восемьдесят восемь тысяч фунтов. Сто сорок четыре тонны рыбы, не дошедшей до рынка за полтора года.

Три тонны рыбы это полный кузов крупного холодильного фургона. Это отдельная партия товара, сравнимая с дневным оборотом небольшого ресторана. И это далеко не «недостача при усыхании».

Я положил карандаш и посмотрел на таблицу.

Кто-то забирал три тонны рыбы с «Санта-Клары» до того, как она доходила до Мариано Фрасы и его весов. Кто-то приезжал на причал Касаса в день возвращения «длинного» рейса.

После этого визита исчезали три тонны. Может быть, это была действительно рыба. Три тонны рыбы по семьдесят центов за фунт это четыре тысячи двести долларов наличными.

За сорок восемь таких удивительных исчезновений кто-то получил свыше двухсот тысяч долларов. Хорошая теневая бухгалтерия.

Или это была не рыба?

Я прикинул в уме. Три тонны это шесть тысяч фунтов. Допустим, из них, рыбы для прикрытия было скажем, только две тонны.

Тогда тонна это две тысячи фунтов чего-то еще. Или немного меньше. Даже просто двести фунтов героина в герметичной парусине под слоем колотого льда уже немало, пусть остальные тысяча восемьсот фунтов это тоже рыба, отгруженная мимо рынка теневому покупателю, чтобы фургон не выглядел пустым на на выезде из порта.

Двести фунтов героина по оптовой цене 1972 года стоит около четырех тысяч долларов за фунт чистого вещества. Восемьсот тысяч за рейс. Сорок восемь рейсов за полтора года. Тридцать восемь миллионов четыреста тысяч долларов оптом. На улице, в розницу еще больше, уже будет около сотни миллионов самый минимум.

Тут я прикинул еще раз, может, я преувеличиваю. Может, в каждом рейсе перевозят всего по двадцать фунтов героина.

Тогда они получают «всего» восемьдесят тысяч за рейс. Тоже неплохо. Три миллиона восемьсот сорок тысяч за восемнадцать месяцев. В розницу все двадцать миллионов.

В любом случае, цифры такого порядка, вполне могут заставить профессионалов распороть горло осведомителю и оставить на столе предупреждение со словом «Soplón».

Без эмоций. Вполне нормальная производственная процедура.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнул я.

Брэдшоу вошел с коричневыми бумажными пакетами в руках. От них пахло чесноком, луком и жареным мясом.

— «Эль Пуб», — сказал он. — Стейк-сэндвичи с луковыми кольцами, я взял сразу два. И еще кубинский кофе. Я понял по твоему голосу утром, что ты не выйдешь до самого вечера.

Он посмотрел на пол, на покрывало с разложенными журналами и таблицей, в которой которой три тонны рыбы за рейс испарились в неизвестном направлении.

— Ну как дела?

Я показал ему столбик из сорока восьми чисел.

— Три тонны рыбы пропадали иногда за рейс.

Брэдшоу долго смотрел на таблицу. Опустился в деревянное, скрипучее кресло у окна.

— Сорок восемь раз?

— За полтора года.

— Значит, каждые двенадцать-четырнадцать дней «Санта-Клара» возвращалась с грузом, три тонны которого не доходило до рынка.

— Или сначала шла на рынок, а потом возвращалась к причалу Касаса. По-разному. Мы не знаем трчно. Но три тонны пропадало всегда.

Брэдшоу достал из пакета сэндвич и развернул фольгу. Откусил и прожевал.

— И что же наш Мариано, ничего не заметил?

— Заметил, конечно. Он же подписывал бумаги. Заявленный улов в каждой накладной по тринадцать тысяч фунтов, фактически сданный семь тысяч. Разница в двух графах одной и той же бумаги. Он не мог не видеть.

— И не сказал тебе.

— Сказал, что не хочет ничего знать. Это его аргумент по жизни, в отношении всего, что странного происходит на рынке. Он работает там с пятьдесят шестого. Считает, что доживет до пенсии, только если будет смотреть в свою «Селектрик», а не в накладные.

Брэдшоу прожевал сэндвич и проглотил.

—