Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Я снова посмотрел на свои руки. Маленькие, детские, с тонкими, почти прозрачными пальцами. Они дрожали от холода так, что я едва мог их контролировать. Нужно было немедленно закрыть окно, пока не пришел истопник топить печь или постельничий менять белье. В этом веке «простуда государя» — это не просто болезнь, это повод для паники во всем государстве и, что хуже, для усиления надзора за мной, для отстранения от любых дел под предлогом «бережения здоровья».

Я снова уперся в тяжелую дубовую раму. На этот раз было труднее — пальцы онемели от холода и почти потеряли чувствительность, не желая слушаться. Я чувствовал, как грубый, кованый металл запоров врезается в нежную кожу, как острый край занозистого дерева царапает ладонь. С глухим стуком рама встала на место. Я потянул на себя железную скобу, чтобы запереть ее.

Закончив, я прислонился лбом к холодной каменной стене. Сердце колотилось в груди, как перепуганная птица в тесной клетке, а мышцы, непривычные к такой дикой нагрузке, горели и дрожали. И тут, в наступившей тишине, когда затих вой ветра, на меня обрушился липкий, леденящий ужас, знакомый до тошноты. А что, если все это — лишь очередной, более изощренный виток моего бесконечного предсмертного бреда?

Что, если вся эта до смешного реальная обстановка — дубовые панели, холодный камень, боль в исцарапанных пальцах — лишь декорация? И прямо сейчас, за тонкой пеленой этого мира, за моими жалкими потугами справиться с детским телом и оконной рамой наблюдает оно? То самое всевидящее, лишенное эмоций существо с сотней неподвижных, бесстрастных глаз, каждый из которых — холодный объектив, беспристрастно фиксирующий каждый мой вздох, каждое движение, каждую мысль?

Нет! Я не сон умирающего разума из далекого будущего. Я не симуляция, не призрак.

Я — Иван. И я, черт возьми, хочу выжить и жить в этом мире.

Глава 4

Окончательно придя в себя, отбросив холодные, липкие щупальца панической атаки, я заставил дрожащие, ватные ноги сделать первые шаги по ледяному каменному полу. Каждый шаг отдавался по всему телу болезненным импульсом стужи, взбегавшим от пяток к самому затылку. Взгляд, мечущийся по тускло освещенной спальне, сам собой зацепился за печь. Она была не просто печью, а доминантой комнаты, ее теплым, бьющимся сердцем и смыслом существования в этом каменном мешке.

Огромное, почти до самого сводчатого потолка, сооружение, похожее на приземистую крепостную башню, было сплошь облицовано муравлеными, густо-зелеными, как молодая майская трава, изразцами. Это было настоящее инженерное и художественное чудо своего времени, массивное и основательное, как сама идея самодержавия, которую оно, по замыслу создателей, должно было согревать своим жаром.

Каждая плитка, каждая глазурованная глиняная пластина была отдельным, законченным произведением искусства. Их поверхность была неровной, живой, и поблескивала в слабом, колеблющемся свете одинокой лампады, словно влажная чешуя сказочного зверя, затаившегося в полумраке. Я подошел ближе, почти бездумно проводя кончиками пальцев по чуть выпуклым, рельефным рисункам. На одной, треснувшей в углу, диковинный зверь с телом льва и головой орла — грифон — безжалостно терзал когтями извивающуюся змею. На соседней, ярко блестевшей от почти свежей глазури, бородатый рыцарь в преувеличенно неуклюжих, почти игрушечных латах заносил меч над головой дракона, больше похожего на жирную, перекормленную ящерицу. Дальше шли сложные, переплетающиеся в бесконечные ленты орнаменты, в которых глаз тщетно пытался найти начало и конец, сказочные птицы-сирины с печальными женскими лицами, и цветы, которых не существовало в природе, с лепестками, похожими на павлиньи перья. Между изразцами темнели толстые, нарочито неровные швы замазки, грубые и честные, как мозолистые руки мастера, что их клал, создавая этот удивительный контраст между тонким искусством и нарочито грубой работой.

Я прижался спиной к теплому, почти горячему боку печи. Ее живое, глубокое тепло мгновенно проникло сквозь тонкую льняную сорочку, дошло до самой кожи, до ноющих от холода костей, изгоняя ледяную дрожь, что билась в теле с самого моего пробуждения в этом мире. Мышцы спины и плеч, до этого сведенные судорогой от холода и первобытного ужаса, начали медленно, мучительно расслабляться. Я закрыл глаза, впитывая это простое, физическое, животное блаженство. Тепло. Не просто отсутствие холода, а ощущение жизни, безопасности, дома. Того, чего у меня больше никогда не будет, ни в этой, ни в какой-либо другой из моих возможных, будущих жизней.

Кто я сейчас для них? Для тех людей за стенами этой комнаты, что уже, несомненно, делили власть и казну, как падальщики делят тушу павшего зверя? Не Великий князь. Даже не человек в их понимании. Ребенок. Бесправное, ничего не смыслящее дитя, которое можно для острастки ударить наотмашь, обругать площадной бранью, а то и просто забыть накормить, увлекшись пьяной пирушкой и государственными интригами. В памяти, в том холодном, бесстрастном архиве, что теперь заменял мне душу, всплыли сухие, безэмоциональные строки исторической монографии: «…бояре Шуйские вели себя в государевых покоях как в корчме, срамно ругались в присутствии малолетнего Ивана, а их первейший, князь Иван Васильевич Шуйский, имел обыкновение класть ноги в грязных сафьяновых сапогах прямо на постель его покойного отца, великого государя Василия Ивановича…». Я почти физически ощутил отпечаток грязного, пахнущего конским потом и дорожной пылью сапога на тонком венецианском бархате отцовского покрывала. Унижение было настолько густым и реальным, что в горле встал горький комок, а к глазам подступили злые, бессильные слезы.

Так, нужно собраться. Я мысленно встряхнулся, силой воли отгоняя унизительную влагу, что снова подступила к глазам. Хватит. Нельзя позволять этим знаниям формировать моё мнение о людях. То, что я «помню», — всего лишь сухие, пристрастные строки летописей, чужой взгляд, чужая оценка, данная спустя века. Это больше не пожелтевшая страница в толстом фолианте, не исторический факт. Это — моя единственная, безальтернативная реальность.

Те, кто стоит за дверью — не персонажи учебника, а живые, настоящие люди из плоти и крови, с собственными страстями, страхами и амбициями. И как бы я к ним ни относился, именно с ними мне предстоит делить кров, воздух и трапезу. Именно с ними мне предстоит выстраивать сложнейшую паутину отношений, где от точности каждого моего слова, от правильности каждого моего шага будет зависеть не просто мое благополучие, но и сама моя жизнь. Судить их заочно, опираясь на выводы историков будущего, — непозволительная