Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

— А связки — это ерунда, — Тигран поставил кружку на столик и улёгся на кушетку с таким видом, будто укладывался не под сканирующую арку, а на берегу горной речки в послеполуденной тени. — Вот у меня, знаете, Ирина Павловна, колено правое поскрипывает. Это я в детстве с абрикосового дерева упал. Но это же не помешает гибернации?

— Помешает, если вы будете много болтать и мешать мне работать, — отрезала Миронова, но в уголках её губ мелькнула тень улыбки, быстрая и неуловимая, как солнечный зайчик на стене. — Лежите смирно. Арка, протокол «Гибернация-1», повтор.

Я натянул свитер и, пока Тигран проходил те же процедуры — с той же покорностью и с тем же неизменным бормотанием на армянском, когда арка касалась его особенно чувствительных зон, — отошёл к окну. Диагностический зал располагался на первом уровне, и окна здесь выходили на восток, на горы. Солнце уже поднялось над пиками, и снега сияли такой ослепительной белизной, что пришлось на миг прищуриться, впуская в себя этот чистый, ничем не разбавленный свет.

Человеческое тело хрупко. Это правда, которую не оспоришь ни инженерным расчётом, ни философским трактатом. Но глядя на горы, которые стояли здесь миллионы лет и простоят ещё столько же, я думал о другом: о том, что хрупкость — это не слабость, а условие, при котором жизнь вообще возможна. Жизнь — это не монолит, обречённый стоять вечно; жизнь — это процесс, движение, постоянное обновление, и именно потому, что мы хрупки, мы способны меняться, способны залечивать связки, способны придумывать криопротекторы и антифриз-белки, способны садиться в корабли и лететь к звёздам, прекрасно зная, что шанс — девяносто четыре процента, а не сто. Если бы мы были абсолютно прочны и неуязвимы, мы бы, наверное, никогда не покинули колыбель — нам было бы попросту незачем.

За спиной Миронова что-то негромко говорила Тиграну, арка гудела, и я смотрел на горы, думая о том, что через несколько дней всё это — и горы, и снег, и алтайское солнце — останется за кормой, а впереди будут холод, и тьма, и надежда.

— Лацис, — окликнула меня Миронова. — Свободны. Вечером жду вас с голеностопом. Аветисян — вам предстоит повторить анализ крови после обеда, у вас билирубин на границе.

Тигран обречённо вздохнул, и его вздох был таким глубоким и театральным, что, казалось, дрогнули листья на несуществующих пальмах.

— Это всё моя любовь к гранатовому соку.

— Это всё ваша генетика, — поправила Миронова. — Идите уже. Оба.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами сомкнулась, отсекая озон и антисептик, и привычный, чуть влажный воздух жилого сектора обнял нас, как старый друг. Тигран потянулся — широко, с хрустом, словно кот после долгого сна.

— Хорошая женщина. Строгая. Но добрая. Вы как, Андрей Леонидович?

— Пойду в кабинет, разберу отчёты.

— А я — в лабораторию. Меня там цианобактерии заждались. — Он улыбнулся и вдруг добавил, уже тише, без обычной своей искромётной весёлости: — Знаете, я когда лежал там, под аркой, думал: вот сейчас эта штука читает меня насквозь. Все мои кости, жилы, нервы. Но душу она прочитать не может. И хорошо. Душа — это то, что должно оставаться только нашим.

Я ничего не ответил, лишь подумал про себя, что Тигран, как всегда, попал в самую точку — туда, куда никакая арка не достанет. Аппараты не читают душу. Но люди — иногда чувствуют. И это, наверное, и есть главное, что мы везём с собой.

Глава 3.

Мы вышли из медицинского отсека в тишину переходной галереи. Дверь за спиной сомкнулась, отсекая озон и негромкий голос Мироновой, и несколько шагов мы прошли молча — каждый, вероятно, всё ещё ощущал на себе невидимый, чуть зудящий след сканирующей арки, как ощущают запах грозы, даже когда гроза уже миновала. Я уже собирался свернуть к лифтам жилого крыла, чтобы подняться в кабинет и засесть за отчёты, и даже успел машинально коснуться запястья — коммуникатор молчал, — когда Тигран вдруг остановился и придержал меня за рукав, легонько, двумя пальцами, но с той настойчивостью, которая не терпит отказа.

— Андрей Леонидович, — он посмотрел на меня с особой, внимательной задумчивостью, какая бывает у человека, только что принявшего решение и теперь ожидающего, что его спросят: «что такое?» — Я вот подумал сейчас. Вы сказали — к себе, отчёты разбирать. И я сказал — к себе, в лабораторию. И мы, значит, разойдёмся по своим углам, как два сыча. А зачем? Пойдёмте ко мне. Вместе и отчёты ваши посмотрим, и на бактерии мои поглядим. У меня там новая порция данных с десятого полигона как раз подоспела, ночью ещё пришла. И чайник есть. И сушёный инжир из дома прислали — тот, знаете, вяленый, в сахарной пудре, который к чаю идёт так, что за уши не оттащишь. — Он выдержал паузу и добавил, чуть понизив голос, словно сообщая нечто особенно важное: — И потом, я давно хотел вам показать, как они затаиваются. Это надо видеть своими глазами. В отчёте такого не прочтёшь, хоть трижды его вызубри.

Я усмехнулся. Отказывать Тиграну, когда он вот так — с распахнутыми глазами, с инжиром и чайником, да ещё и с обещанием научного зрелища — зовёт к себе, было невозможно. Да и перспектива провести час не над колонками цифр в одиночестве, а в обществе человека, который даже о цианобактериях говорит как о старых знакомых, вдруг показалась куда более привлекательной, чем самый образцовый порядок в отчётных файлах.

— Убедил. Идём.

Мы двинулись по коридору в сторону восточного крыла, где располагались биологические лаборатории. Переход здесь был широким, с высоким потолком и сплошным остеклением вдоль одной стены, выходящей на внутренний двор Центра — небольшой, но тщательно возделанный сад с карликовыми соснами, альпийскими травами и крошечным прудом, над которым сейчас поднимался пар от утренней прохлады, тонкий и прозрачный, как дыхание на морозе. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы залить галерею светом, и тени от оконных переплётов лежали на полу ровной геометрической решёткой, чуть скошенной к востоку.

Мы не прошли и половины пути, когда из-за поворота, со стороны лифтового холла, показалась фигура — коренастая, широкая в плечах, одетая в тёмно-зелёный лабораторный китель поверх простого серого свитера. Человек двигался неторопливо, чуть вразвалку, и в самой его походке,