Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

солнечный зайчик скользит от макушки до пят, нигде не задерживаясь, но всё замечая. В левом верхнем углу поля зрения импланты услужливо выводили базовые параметры, которые система считала нужным мне показать: пульс — 62, сатурация — 99%, температура ядра — 36,8. Я моргнул, отключая интерфейс, и закрыл глаза, отдавая себя во власть машины.

Потом — спектроскопия тканей. Арка посылала короткие импульсы ближнего инфракрасного света, который проникал сквозь кожу, мышцы и даже кости, отражаясь от разных тканей с разной длиной волны, и по спектру этого отражения система определяла химический состав клеток, уровень гликогена в мышцах, насыщенность костной ткани кальцием, наличие или отсутствие микротромбов, состояние миелиновых оболочек нейронов — всего того скрытого хозяйства, от которого зависела моя жизнь в гибернационном сне. Моё тело, сам того не замечая, я отдал во власть физики и математики, и оно теперь рассказывало о себе то, чего не знал даже я сам.

Миронова стояла рядом, глядя на разворачивающуюся над пультом голограмму — объёмную модель моего организма, подсвеченную разными цветами. Зелёный — норма. Жёлтый — зона внимания. Красный — патология. Красного, слава богу, не было. Но пара жёлтых пятен — в шейном отделе позвоночника и в районе левого голеностопа — заставили её чуть сдвинуть брови.

— Связки левого голеностопа слегка растянуты, — произнесла она сухо. — Когда успели?

— Две недели назад, на тренировочном выходе в скафандре. Неудачно ступил на склон.

— Вижу. Залечили не до конца. В гибернации это будет фактором риска: при пониженном метаболизме регенерация тканей идёт на порядок медленнее. Если связки не долечить сейчас, проснётесь с хронической микротравмой. — Она коснулась сенсора, делая пометку, и кончик её пальца оставил на панели едва заметный, мгновенно растаявший след. — Назначу локальный регенерационный гель на вечер. Не спорить.

— Не спорю.

Следом — электрическое картирование. Арка переключилась в другой режим, и теперь уже не тепло, а слабые, почти неуловимые электромагнитные поля касались моей кожи, считывая активность периферических нервов, проверяя проводимость сигналов от спинного мозга к мышцам, выискивая скрытые нейропатии. Я вспомнил, как мать — тогда ещё молодой хирург-офтальмолог — рассказывала мне, мальчишке, что человеческое тело — это, по сути, электрическая симфония: миллиарды нейронов обмениваются импульсами, и каждый из них — как нота. Если в оркестре хоть один инструмент фальшивит, симфония сбивается. А в условиях гибернации, когда электрическая активность мозга замедляется до дельта-ритмов глубокого сна, а затем почти замирает, эта симфония должна замереть в идеальной паузе — и потом, после пробуждения, зазвучать снова, без единой ошибки. Задача врача — убедиться, что оркестр в порядке и что дирижёр не покинул зал.

— Проводимость в норме, — констатировала Миронова. — Периферическая нервная система в хорошем состоянии. Сейчас возьмём кровь.

Из боковой панели арки выдвинулся миниатюрный манипулятор — тонкая игла, больше похожая на стеклянную нить, вытянутую из расплава невидимой рукой. Я почувствовал лёгкий, почти комариный укол в локтевой сгиб. Боль не пришла: игла была покрыта тончайшим слоем анестезирующего полимера, который блокировал болевые рецепторы в точке прокола. Зато пришла мысль — та, что всегда накатывала в такие моменты: мысль о хрупкости.

Вот я лежу — молодой, здоровый человек, инженер, руководитель экспедиции. Моё тело — это чудо эволюции и инженерии: двести шесть костей, шестьсот мышц, сто тысяч километров сосудов, нейронная сеть, превосходящая по сложности любую вычислительную систему, которую мы когда-либо создавали, — и в то же время какая это всё хрупкая, уязвимая конструкция. Достаточно одной микротрещины в кости, одного тромба в артерии, одного сбоя в электрическом ритме сердца — и вся симфония обрывается на полутакте. За восемь лет полёта, из которых большую часть мы проведём в гибернации, наши тела будут балансировать на грани между жизнью и не-жизнью: температура ядра опустится до четырёх градусов Цельсия, метаболизм замедлится на девяносто семь процентов, кровь заменят на криопротекторный раствор — сложную эмульсию на основе трегалозы и синтетических антифриз-белков, выделенных из антарктических рыб и модифицированных под человеческий организм. Эти белки связываются с микроскопическими кристаллами льда, которые всё равно образуются в клетках даже при самых совершенных методах заморозки, и не дают им расти, разрывая мембраны, а трегалоза — природный дисахарид, позаимствованный нами у тихоходок и арктических насекомых, — стабилизирует клеточные мембраны, замещая молекулы воды и предотвращая денатурацию белков.

Всё это было плодом работы десятков институтов, тысяч учёных, миллионов часов расчётов и экспериментов, и всё равно после восьми лет сна никто не мог гарантировать пробуждение со стопроцентной вероятностью. Девяносто четыре процента — таков был результат, рассчитанный на квантовых симуляторах. Девяносто четыре — это много, убедительно, почти достоверно. Но оставшиеся шесть — это шесть. И они лежали где-то в глубине сознания, как тень от невидимого камня.

Я подумал о том, что скажет мать, если однажды вместо меня из камеры достанут холодное, неподвижное тело, — и поспешно, словно захлопывая крышку люка, прогнал эту мысль.

— Андрей Леонидович, — голос Мироновой вернул меня в реальность. Она закончила анализы и теперь смотрела на голограмму, где плавали колонки цифр, похожие на светящихся рыбок в аквариуме. — Общее заключение: к гибернации годен. Связки полечите сегодня вечером. Иммуноглобулины чуть ниже нормы — вероятно, следствие недосыпа. Вы когда в последний раз спали больше шести часов?

Я задумался. Не вспомнил. Миронова поняла это без слов и покачала головой, и в этом движении сквозила та особая врачебная усталость, которая приходит не от количества пациентов, а от их неизменного неумения беречь себя.

— Ясно. Выпишу вам курс адаптогенов на основе родиолы. Принимать перед сном, начиная с сегодняшнего дня. И не надо мне говорить, что у вас много работы. Работы будет ещё больше, когда начнётся гибернация. А пока — вы мой пациент, и я отвечаю за ваше состояние. Ясно?

— Так точно, Ирина Павловна.

Она чуть смягчилась и едва заметно кивнула, и кончик её стетоскопа качнулся на шнурке, поймав блик от потолочной панели. Потом обернулась в сторону перегородки.

— Аветисян! Хватит там чаи гонять. Ваша очередь.

Из-за перегородки послышалось торопливое «иду-иду», и Тигран возник в проёме с кружкой в одной руке и остатками булки в другой. Он оглядел меня, лежащего на кушетке, и подмигнул — весело, заговорщически, словно мы были соучастниками какого-то не вполне легального предприятия.

— Ну что, товарищ начальник, живы?

— Жив, — я сел и потянулся за свитером, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой от геля спины. — Ирина Павловна говорит,