Волкодав 2 - Аристарх Риддер

слепой. Она не увидела полицейского на лошади, а траектория его движения была таковой, что широкая грудь лошади как раз сбила бы нахрен эту фурию. Так что надо было действовать. Я прыгнул к ней, схватил за талию, и вот мы вместе падаем на бок, в траву газона. Очень вовремя, потому что копыта лошади ударили ровно по тому месту, где она только что стояла. Если бы не мой прыжок, то этот митинг закончился бы для мисс Морган очень и очень печально.

Я поднялся, поднял её как пушинку и перенёс подальше от коней, суфражисток, легионеров — от всего. И что характерно, она не сопротивлялась. Видать, шок и мгновенное осознание того, что могло случиться, буквально выключили строптивость и сделали дочку судьи самой обыкновенной девой в беде. Правда, ненадолго.

Очень скоро она включилась.

— Там Элис! Там Маргарет! Пусти, урод, мне нужно к ним!

Впрочем, никуда она не побежала, потому что к нам подошёл пеший полицейский, молодой, с носом картошкой и лицом, щедро украшенным веснушками. Пожалуй, я бы сказал, что это ирландец.

— Вы двое. Документы.

Я полез во внутренний карман и достал удостоверение. Это не всемогущее ФБР, но всё равно я федеральный агент. И это что-то да значит. Как-никак мы с этим ирландцем на одной стороне.

Он посмотрел, прочитал, перевёл взгляд на меня, потом на Кэтрин, потом снова в документ, потом снова на меня.

— Федеральный агент Роберт Фуллер, — сказал он с отсутствующим выражением. — Ладно, мистер Фуллер, забирайте свою мисс, и я вас не задерживаю. Какого чёрта вы вообще здесь забыли? В этом сраном городе есть достаточно мест для романтических свиданий.

Я убрал удостоверение и обернулся.

Там, за моей спиной тех девиц с которыми была Морган забирала полиция, обеих. Вот одна скрылась в подьехавшем фургоне, вот вторая.

Кэтрин стояла на тротуаре мокрая насквозь, с порванной поперёк груди блузкой, в перепачканной грязью юбке, и мокрые волосы потемнели и облепили голову. Руки были в земле. Но стояла она прямо, и когда повернулась ко мне, в глазах было не то, что я ожидал. Не благодарность и не шок, а ненависть, чистая и холодная, от которой мне стало не по себе.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Голос был тихий, и тихий голос Кэтрин Морган оказался страшнее любого её крика. — Ты хоть понимаешь, Фуллер? Моих сестёр забирают. Вон, смотри. Элис. Видишь? Её сейчас запихнут в фургон. А Маргарет уже запихнули. А Дороти, которая приехала из Балтимора, которая оставила двоих детей, чтобы сюда приехать, — она тоже там. А меня нет. Меня отпустили. Знаешь почему?

— Мисс Морган…

— Потому что рядом стоял мужчина с бумажкой! — Она ткнула мне пальцем в грудь, и палец у неё был грязный, и на моём и без того испорченном пиджаке осталось пятно, но ей, само собой, было на это наплевать. — Мужчина с бумажкой, который за пять минут до этого назвал нас чокнутыми перед бандитом. Который стоял с этим бандитом и разговаривал с ним как с братом, потому что вы и есть братья, ты и он, вы одной породы, а мы — мы чокнутые, мы дуры, мы мерзость, из-за которой не стоит портить себе жизнь. Я слышала, Фуллер. Я всё слышала. Каждое слово.

Дождь стекал по её лицу, а она не вытирала. То ли не замечала, то ли считала ниже своего достоинства.

— Знаешь, что теперь будет? — Она сделала шаг ко мне, и я, честно говоря, отступил, потому что в этот момент Кэтрин Морган была пострашнее того легионера. — Теперь Элис будет сидеть в камере и думать: почему Кэтрин отпустили? Кто этот человек с бумажкой? Откуда он взялся? Почему он её знает? Она с ним заодно? Может быть, она информатор? Может быть, она шпионка? Может быть, весь этот чёртов митинг был подставой, а Кэтрин Морган привела этих легионеров, чтобы нас всех повязали?

— Это бред, — сказал я.

— Это не бред! — Она почти кричала, и прохожий на другой стороне улицы остановился и посмотрел на нас, и я подумал, что со стороны мы выглядим как парочка, которая выясняет отношения под дождём, и что полицейский ирландец был не так уж неправ насчёт романтического свидания. — Ты не знаешь этих женщин! Ты не знаешь, чего им стоило сюда прийти! Чем они рисковали! Мужьями, работой, репутацией! А теперь они сидят в фургоне и думают, что я их предала, потому что какой-то федеральный болван, какой-то детройтский мерзавец, который сначала разбил мне машину, а теперь разбил мне жизнь…

Голос у неё сломался. Не от слёз, нет, Кэтрин Морган не плакала, но ярость дошла до той точки, где горло перестаёт слушаться, и она замолчала на секунду, и эта секунда тишины была хуже, чем крик.

— Я вытащил вас из-под лошади, — сказал я, и я сказал «вас», а не «тебя», потому что ровный тон и вежливое обращение были единственным, что у меня осталось от самоконтроля, а терять самоконтроль я не мог, потому что если бы я начал отвечать ей на «ты» и на том же градусе, мы бы стояли здесь до вечера. К тому же я устал, промок, потерял где-то в траве портфель с секретными документами, порвал костюм и опаздывал к Гуверу уже на час с лишним, и в голове у меня сидело всё что угодно, кроме избирательных прав женщин.

— Я тебя не просила! — крикнула она. — Не просила лезть, не просила спасать и не просила называть нас чокнутыми перед тварью, которая только что пинала женщину ногами! Ты вообще видел? Ты видел, что он делал? Она на земле лежала! А ты с ним разговариваешь — «брат», «солдат», «приятель»! А мы — чокнутые! Мы — мерзость! За нас и честь потерять не жалко!

Я посмотрел на неё, потом на себя. Пиджак был порван по шву, на спине лежала полоса грязи от лопатки до подола, правая штанина была разорвана на бедре чугунной оградой. Рубашка промокла, галстук съехал набок. Портфеля не было, и при мысли о портфеле внутри всё сжалось, но сначала нужно было закончить этот разговор, который и без того длился чудовищно долго.

— Мисс Морган, — сказал я, и голос мой был ровным, потому что ровный голос оставался последним, что у меня работало. — Мне совершенно всё равно, что о вас