Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

надо. А живым деньги нужны. Я ж для Кати, как для родной, ничего не жалела. Хинная настойка из лучшей аптеки, мадера опять же, Григорий Иванович уже трижды приходил, а это лучший губернский доктор. Его визит недёшево стоит.

— Так, завтра с утра посмотрю, что там по фотоателье. Не Шубин, дак, может, другой покупатель найдётся. Давно надо было управляющего подыскать.

— Ещё и управляющего, — возмутилась тётка. — А платить ему с чего? Говорю же, с фотоателье дохода нет. Ты же мне велел присматривать. Уж я деньги считать умею. Карл Генрихович жалованье берёт исправно — триста рублей в год. Реактивы из Москвы дорогие — двести пятьдесят за прошлый год. Аренда Шубину — триста пятьдесят — не уплачена. Он долг не спрашивает только потому, что на Катеньку виды имеет.

— А куда же деньги за аренду ушли? Паша, помню, с этим справлялся, никогда в должниках не был.

— Так на Катеньку же и ушли. Или, ты думаешь, я из хозяйственных взяла? Шубин долг простит, только если Катенька согласится. Не согласится — он своё возьмёт через суд. И что тогда? Позор на всю губернию, Митя. И на Соню тень ляжет.

Воцарилось тяжёлое молчание.

— Я не буду её принуждать, — сказал наконец дядя. Голос его был тихим, но твёрдым, каким бывает голос человека, принявшего решение. — Паша доверил мне дочь, а не товар. Это не обсуждается, Варвара.

У меня перехватило дыхание.

Тётка что-то сказала в ответ — тихо, зло. Я уже не разобрала слов. Подождав ещё немного, я убедилась, что разговор окончен, и медленно поднялась. Коленки подрагивали от напряжения, но хотя бы без головокружения обошлось. А в душе разлилась смесь облегчения и тревоги. Дядя держится. Пока.

Я ещё долго лежала без сна и смотрела в тёмный потолок. Правду сказала Марфа Григорьевна: хороший человек Дмитрий Александрович, но не будем забывать и про «ночную кукушку». У Варвары Петровны ещё есть время додавить мужа. Скорее всего, завтра за меня примется. Придётся искать возможность, как с дядей на опережение поговорить тет-а-тет.

Я перебирала варианты и постепенно нагревалась. Я привыкла к действию. Собственное бессилие и ковыряние во всех этих бытовых мелочах выводило из равновесия. Я буквально начала задыхаться от злости на саму себя. Что стоило перед смертью начать какую-нибудь книгу в привычном жанре? Попала бы в мир драконов, разбудила бы в себе крылатую рептилию. Покорила бы сердце самого вредного дракона.

А так сижу в клетке всех этих местных условностей. Ни нормальную ванну не примешь, ни в туалет не сходишь по-человечески. Спасибо хоть не в крестьянку попала с удобствами под кустом.

Бытовой, мать его жанр… купцы, рядные, венечный обыск.

Я застонала. Хотя бы магию в замысел добавила — всё не так тоскливо было бы.

Стоп! А ведь, по условиям литмоба, мир альтернативный. И у кого-то из девчонок магия точно есть. Вот только я пока что об этом не думала.

А ну-ка… Как насчёт эксперимента?

Я села на кровати, вытянула руку ладонью вверх и уставилась на неё, пытаясь представить огненный шар.

Ничего не произошло. Рука даже не нагрелась. В книгах описать подобное было довольно просто, а вот как в реальности поверить, что ты способна? Увы, я сейчас ощущала себя именно внутри реальности, такой же как та, из которой меня перенесло, только время другое.

— Твою ж… — Я закрыла лицо руками. — Вот влипла!

* * *

* «Сначала надо ввязаться в бой, а там видно будет». — Фраза приписывается Наполеону.

Глава 4

Сбор разведданных

Утром я проснулась всё в том же подавленном настроении. Не хотелось ни вставать, ни вообще двигаться. Некоторое время я тупо смотрела в потолок, потом мозг начал включаться.

Так и будем лежать?

Надо было кому-то переносить тебя из-под бетонных блоков в новую жизнь, чтобы ты тут квашнёй лежала?

Р-размазня ты, Катя.

У тебя обычная физическая слабость после трёх дней горячки, а ты уже раскисла. А ну-ка, соберись, тряпка!

Личный аутотренинг помог.

Перейдя из лежачего положения в сидячее, я принялась делать примитивную суставную гимнастику: стопы, кисти, шея, волна по позвоночнику.

К тому моменту, как в дверь заглянула Марфа, настроение заметно улучшилось.

— Румянец появился, — довольно заявила няня, окинув меня оценивающим взглядом.

Я улыбнулась.

— Вставать будем, барышня?

— Будем, — сказала я решительно.

— Тогда надобно одеться, — объявила Марфа тоном, не предполагающим возражений, и направилась к комоду. — Хватит бока отлёживать. Сегодня хотя бы по дому пройдётесь.

Точно! Пора знакомиться с местностью. Страшновато вылезать из укрытия — комнаты, к которой я уже привыкла, — но надо.

Я не спеша поднялась с кровати. На этот раз обошлось без головокружения. Организм шёл на поправку.

Стоя в центре комнаты в ночной рубашке, я наблюдала, как няня извлекает на свет один элемент одежды за другим. Катина память подсказывала мне название и назначение каждого предмета: нижняя рубашка, панталоны с оборкой, нижняя юбка, корсет.

При виде последнего я внутренне содрогнулась.

— Нянюшка, мы же дома. Может, без него?

Марфа посмотрела на меня с таким выражением, словно я собралась выйти на улицу голой.

— Как это без него? А если гости с визитом нагрянут? Кто их встретит?

— Какие ещё гости?

— Так с утра кого угодно можно ожидать. О визитах до обеда никто не предупреждает. А вы сейчас единственная хозяйка в доме.

Я вздохнула. Надо умерить свои эмоции, которые лезут, где надо и где не очень. Штирлиц и так постоянно на грани провала.

— Значит, — закончила Марфа, — одеваемся как положено.

Спорить было бесполезно.

Пока Марфа затягивала шнуровку, я старалась дышать и не думать о том, как Катя носила это каждый день с детства и совершенно не замечала. Я заметила. Очень даже.

— Не так туго, — попросила я.

— И так не туго. Вы похудели за болезнь.

Это было слабым утешением.

После корсета на меня надели нижнюю юбку, потом тёмно-синее шерстяное платье. Марфа зашла со спины и принялась застёгивать крючки.

Я стояла смирно и думала о том, что раньше одевалась за три минуты. Это если наряжаться не надо было. Джинсы и футболка. В темноте, если нужно. А теперь стою столбом и жду, пока меня оденут, как куклу. Двадцать лет телу, а самостоятельности меньше, чем у меня в тридцать девять.

— Готово,