Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

— В зеркало бы на себя посмотреть. Почему в моей комнате зеркала нет?

— Так дорогие они, зеркала. У вас на весь дом их всего три.

— А третье где? — с лёгким сарказмом поинтересовалась я.

— Какое такое третье? — не поняла Марфа.

— Ну первые два у Софьи и у тётушки.

— Так разве вы не помните, голубушка?

Упс! Опять прокол. Пока я думала, как выкрутиться, няня всё решила за меня.

— Мысли у вас после горячки путаются, — вздохнула она. — Это ничего. Молочком отпоим. Здоровье вернётся. Всё вспомните. В прихожей оно.

Я с облегчением выдохнула.

После завтрака я начала собирать разведданные. Разведчик из меня оказался никудышный. Не прощупав почву, я совершила очередной промах — спросила в лоб:

— Нянюшка, ты ведь всё лучше меня помнишь. Я делами фотографии раньше не очень интересовалась. Батюшка часто самолично в «Светопись» ходил? Или Карл Генрихович к нему приходил доложиться?

Няня посмотрела на меня с удивлением.

— Как не интересовались? Да с малолетства вашего, как только Павел Александрович собирался в эту вашу «Светопись», с вечера предупреждал. Так вы ж утром раньше всех поднимались и требовали, чтобы я вас красиво одела. Как железку на стекло сменили, так Карл Генрихович, почитай, каждый раз вас на стёклышко снимал. Уж как вы радовались… А один раз, помнится, уронили стекло. Оно и на кусочки. Слёз было… Да неужто вы такое могли забыть?

То, что такое настоящая Катя забыть не смогла бы, я поняла в середине няниной речи. Только как теперь выпутываться?

— Да это я помню, — отмахнулась я и пошла на ощупь. — Меня тогда, кроме самой фотографии, ничего и не интересовало. А сейчас очень надо понять, делами они где занимались?

«Документы по финансам и технологиям где искать?» — добавила я про себя.

— А, вон вы о чём. — Марфа задумалась. — До того, как ваш батюшка с горячкой слёг, сам всем занимался. А как соборование прошло, брата к себе призвал. Не ведаю, о чём говорили, да только своими глазами видела, как Дмитрий Александрович вышел от брата с бумагами и вот такой толстенной книгой.

Интересно, а книга-то зачем?

Но спросить не успела. Марфа Григорьевна опередила:

— В таких книгах завсегда учёт ведётся.

Ага, то есть что-то вроде местной бухгалтерии. Её-то мне и надо.

— Только Дмитрий Александрович за всё время едва ли пару раз с Карлом Генриховичем виделся, — покачала головой няня. — Всё Варвару Петровну туда отправлял.

Мило.

— Получается, при тётушкином управлении там всё в упадок пришло?

— В упадок? Да побойтесь бога, Катерина Павловна. Как мимо ни пройду, там завсегда у Карла Генриховича посетители. Он сейчас не только в самом ателье, но и на улице снимки делает — во дворе за «Светописью». Павел Александрович успел там беседку пристроить.

А вот это интересно. Куда же деньги утекают? К Карлу Генриховичу или к Варваре Петровне?

— В таком случае… — Я решительно поднялась из-за стола. — Навещу-ка я Дмитрия Александровича. Очень мне хочется на те бумаги посмотреть. Проводи меня в его кабинет.

— Так нет его сейчас. Чуть свет отбыл в дворянское собрание.

Хм. А оно, может, и к лучшему.

— А Варвара Петровна?

— С визитом к Прохоровым уехала.

Ещё лучше. Кто такие Прохоровы, неважно, а вот руки у меня, кажется, развязаны.

— Проводи, — велела я. — Очень мне нужны отцовские бумаги.

Марфа Григорьевна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Дождались бы вы, Катерина Павловна, Дмитрия Александровича. Не любят они, когда в кабинет без них заходят.

— Не его бумаги мне нужны, а отцовские. Не нравится мне, нянюшка, что Варвара Петровна «Светопись» убыточной называет. Слышала я, что долги у нас перед Шубиным. Из-за этого и замуж меня хотят отдать. В любой момент может снова купец наведаться. Отказаться-то я откажусь от брака. А он возьмёт и долг через суд стребует.

Марфа Григорьевна охнула.

— Да неужто так плохо всё?

— Вот и я хочу знать, — продолжила дожимать я. — Разве я не имею права на отцовское наследство посмотреть? Может, там не всё так плохо. Да не бойся ты, ничего там не трону. Дядю «Светопись» не интересует. А я посмотрю, может и помогу ему быстрее разобраться.

— Да что ж вы там поймёте в тех бумажках, барышня? Вас ведь такому не учили.

— Как не учили? А как жена будет с хозяйством управляться, если не будет счёт деньгам вести? А чего не пойму, так вечером дядю попрошу объяснить.

Марфу надо было додавливать. А тут главное — уверенный тон.

— Сама видишь, Варваре Петровне важно только замуж меня сплавить.

— Сплавить?

— Выдать, — поправилась я. — Избавиться от лишнего рта в семье.

— Нет, Катерина Павловна, думаю, другое у неё на уме. — Марфа поджала губы. — Софью хочет Варвара Петровна получше пристроить. А женихи на вас чаще посматривают.

Тоже вариант. Может, в этом и есть причина. Очень интересно, как я всё-таки выгляжу. Но это потом. Сейчас мне надо попасть в кабинет, пока родственники отсутствуют.

— Что ж, идёмте, Катерина Павловна. Арифметике вас учили. Может, и углядите чего.

Она двинулась к двери, и я пошла следом. В коридоре чуть замедлила шаг, оглядывая незнакомую и одновременно привычную обстановку. Этакое раздвоение личности.

Марфа прошла через лестничную площадку и остановилась у первой двери с той стороны.

— Вот комната Софьи Дмитриевны. Вы хотели в зеркало глянуть — вот и случай. У неё трюмо хорошее.

Я кивнула и толкнула дверь.

Комната Софьи оказалась светлее моей. Окно выходило на другую сторону, утреннее солнце лежало широкой полосой на крашеных половицах. Трюмо стояло у стены — большое, в тёмной деревянной раме.

Я остановилась перед ним.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка.

До сих пор я видела себя лишь краем глаза, отражение в тёмном оконном стекле, отражение в серебряном подносе, на котором приносили еду. Но одно дело — смутный силуэт, и совсем другое — вот так, при дневном свете, в полный рост.

Бледная. Очень бледная, почти прозрачная кожа, тени под глазами после болезни. Тёмные волосы с медным отливом, заплетённые Марфой в косу и уложенные на затылке. Тонкая шея над тёмным воротом платья.

А глаза