Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

гость, закутавшись в простыню, как римский сенатор, прошлепал босиком в коридор и, вдохновленный правотой, устроил разнос немолодой медсестре, не понимающей, кто он и откуда взялся. Он добил ее мнением своего финского друга, что в России умеют хорошо лечить, но не умеют выхаживать.

– Умоляю, хватит, мне стыдно вспоминать!

– Он объяснил, что его операция стоила несколько миллионов, а его ввергнут в пневмонию из-за того, что кто-то не удосужился включить батареи.

– Хватит! – я вспомнил, что Вяйнямёйнен слушается только рявканья.

И он действительно замолк.

А после больницы я оказался на Карельском перешейке и ранним утром выискивал за холодным зеркальным заливом сначала витую пику газпромовской башни, а затем искорку Кронштадтского купола – и только после этого устремлял взор на запад в сторону Финляндии, но видел только могучие прибрежные сосны, уходившие в бесконечность. Берег был усеян гранитными валунами, они круглились и в воде, будто картофелины на зеркальной сковородке, и мне казалось, что сейчас, сверкающие на солнце, из воды на посеребренные инеем камни, балансируя, выберутся богатырские фигуры Ойли и Глеба. Здесь, в кардиологическом санатории, Глеб оплатил мне отдельную палату, поэтому я мог выбираться к заливу в любое время дня и ночи, не испытывая вины перед соседями, которых видел только в необъятной столовой. Кормили чистенько, но совершенно безвкусно – все пареное, пресное, но для теней и мумий в самый раз. Хотя в этом царстве полуживых выделялась компашка мясистых размашистых мужиков, типичных представителей «молодого инфаркта», обсуждавших в лифте, что вреднее – пить или курить. Они сразу выделили друг друга и точно так же сразу же начали меня игнорировать, и перед ними я снова чувствовал себя неполноценным, понимая, сколь жалко и трусливо я растратил свою молодость и зрелость – и не пил, и не курил. И на полудохлой лечебной физкультуре, когда я здоровался, входя в зальчик, мне никто не отвечал. Наверно, это и есть ад – мир, в котором никто никого не замечает. Да я и выделялся только тем, что почему-то перестал находить у себя пульс, это приходилось делать сердитой девушке в обтягивающем трико, по-прежнему меня не замечая. Единственный раз она обратила внимание только на одного старичка, который во время балансирования спортивной палкой потерял сознание. Но его укололи и унесли, и ни его присутствия, ни его исчезновения никто так и не заметил. Так, видимо, и принято в царстве теней. Единственный раз со мною заговорил толстый доктор, смотревший по телику военные сводки: «Вам не кажется, что мир сошел с ума?» – «Вернулся к норме», – ответил я.

Потому-то мой взгляд и тянуло в Финляндию – лишь в карельские дни рядом с Ойли я чувствовал себя счастливым и бесшабашным. Правда, по ночам мой взгляд не мог вырваться из расходящегося конуса огненных пчел, порожденных водной рябью и раскаленной луной, и я понимал, что прошлого не вернуть. Да и стыдно об этом грезить, когда моя принцесса навеки запечатана в земле пластиной скверного серого мрамора. При мысли о ней слезы начинали катиться сами собой, словно из неплотно завинченного крана.

Но чудеса начались уже тогда: Глеб, словно почуяв мое томленье, задействовал какие-то высокие знакомства – он не раз возвращал язык всяким шишкам и их родне – и даже заполнил вместо меня нужные бумаги, – и я получил полугодовую визу в Финляндию. И на автобус до Таллина он купил мне сразу два места рядом, чтобы мне было просторно сидеть. Автобус был европейский, с сортиром и вайфаем, только толстый эстонский пограничник с чего-то на меня взъелся. Я протянул ему паспорт в окошечко, и мне показалось, что он его у меня взял. А оказалось, он его не взял из некоего принципа, и паспорт упал на стол. А он – жирный, злобный – стал требовать, чтобы я сам взял паспорт и положил на крошечный прилавочек под стеклянной арочкой. А я из-за его акцента не понимал, во-первых, что он говорит, а во-вторых, почему он не желает сам взять паспорт, лежащий у него перед носом, тогда как я едва мог до него дотянуться. Видимо, я расплачивался за чьи-то грехи.

Зато билет на ночной паром до Хельсинки у меня был в бизнес-классе, где я, единственный пассажир, мог бесплатно угощаться самыми изысканными напитками, закусывая самыми изысканными деликатесами, жаль только, что подобные радости мне были настрого запрещены. У меня была другая забота – вовремя принять пять сортов таблеток.

Ночной причал светился свежим снегом. Евриков на такси мне хватало, а номер, разумеется, был уже забронирован. Холл отеля «Пресидентти» был так просторен, высок и элегантен, а персонал так приветлив, что я почувствовал себя пришибленным советским пенсионером.

Но в пришибленности была своя прелесть – уже не нужно было что-то из себя изображать, перед кем-то пыжиться. Однако пришлось-таки сделать усилие, чтобы за завтраком с роскошным шведским столом в огромном светлом зале не наедаться впрок. И все-таки, к стыду своему, я испытал подлое облегчение, что теперь могу есть что хочу, не подвергая кипячению и протиранию спиртовыми салфетками. Под властью принцессы мне полагалось протирать руки спиртом, если я где-то брался за дверную ручку (сама принцесса открывала двери только через рукав). Я и здесь шарахался от всех, кто почему-либо закашлялся, – похоже, бедная принцесса этот рефлекс вбила в меня намертво. Я и сейчас иногда подпрыгиваю со стула, пытаясь вспомнить, не сел ли я на него в уличных штанах.

Но на улице я совершенно забыл о всегда готовом нас поглотить океане грязи – так прекрасен был заснеженный город. Гранитный вокзал с охраняющими вход каменными гигантами был потрясающим, но мне и на каждом шагу приходилось застывать в восхищении. Даже самое скромное здание возводилось с любовью и выдумкой и требовало мастерства невероятного количества камнерезов и художников по металлу. Мой покровитель Глеб отпустил мне для восторгов почти целый день, и когда я набрел на памятник скромному Лённроту, мне уже хотелось опуститься на колени перед гением этого крошечного народа. Да, душа каждого народа – это его гении. Вяйнямёйнен с его бородой, подобной водопаду, и с его кантеле из кости щуки был для меня живее всех живых. Только вместо Кюллики, девицы-цветик, я бы усадил у постамента могучую Ойли. Ибо женщина – главное воплощение жизни, а значит, и силы, – я с ужасом ощутил, что предательски ненавижу идеал чахоточной девы.

Музей «Атенеум» был красив без нордических примесей, сурова только живопись. Прекрасна, но не льстива. Художники страны Суоми делились не фантазиями о славе, купленной кровью, а пронзительной любовью к небогатым обычным людям, к их