Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Именно это ощущение не давало покоя. Почему кровь не залила одежду? Почему из дыр вытекло так мало крови? Ответ пришёл, как пощёчина: выстрелы прозвучали уже после смерти!

Кровь не потекла, потому что сердце уже не гнало её по венам. Поэтому раны казались нарисованными, неестественными, словно налепленными на тело, как чужие татуировки. Как он не понял этого раньше?!

Этот факт рушил всю официальную версию. Если Михалыч был мёртв ещё до выстрелов, значит, Иван сначала вытолкнул его в окно, потом зачем-то стрелял в падающее тело, затем расстрелял дверь… а после упал сам? Или прыгнул?

Нет. Это бред. Полный, безоговорочный. Беспорядок. Спасский ненавидел беспорядок. А значит, ему придётся докопаться до истины. Порядок должен быть везде.

Без него не бывает чётко выверенной цепи логичных событий, в которой причина приводит к следствию. Без порядка мир рушится, превращаясь в хаос, где нет смысла, нет логики, нет даже Бога.

Да, Бог. При чём тут Он? А при том, что нелепая, абсурдная смерть Михалыча и Ивана напомнила Спасскому кое-что из прошлого.

Если человек решается на что-то, он не станет изобретать велосипед. Он просто сделает это. Как сделал когда-то сам Константин. Он оценил ситуацию, принял решение, выполнил задуманное — и точка.

Но люди любят пересказывать чужие истории, дополнять их своим пониманием. Любят осуждать, уверенные, что знают, как было на самом деле. Гордо выплёвывают в лицо: «Я бы сделал иначе! Я бы поступил правильно!»

Но случившееся с одним нельзя полностью перенести на другого.

Мысли отступили назад, в прошлое. Злополучный день. Они с семьёй поднимаются на холм, к белой гавани надежды, к храму их будущего — Успенскому собору во Владимире. Черные фигуры монахов уже ждут у входа. Ветер терзает их рясы, рвёт ткань, но они неподвижны, как каменные изваяния. Чёрное и белое. Слишком резкий контраст. Слишком яркое предзнаменование.

У Спасского засасывает под ложечкой. Страх. Он скользит липкими пальцами по позвоночнику, сжимает сердце ледяным обручем. Бежать? Поздно. Обойти Владимир стороной? Невозможно. Белый маяк веры манит путников — и в итоге затягивает их в бездну. Навсегда.

— Зачем я это сделал?..

Вопрос. Извечный.

Но на Константина он не действовал, как на обычных людей. Совесть не хотела просыпаться. Терзания всегда отходили на задний план, уступая место холодному, расчётливому разуму. Только образы прошлого — как сейчас — могли вырваться из глубин памяти, окутать его на миг, затянуть в забытый мир.

Такой далёкий. Такой беспорядочный.

Соборная площадь. С высокой треугольной стелы невозмутимо взирают каменные лица мужчин — то ли колхозников, то ли рабочих. В руках одного — маленький, игрушечный трактор. За памятником, выстоявшим в последней войне, прячутся его жена и дочери. А сам он поднимает старое охотничье ружьё. Ружьё, что не раз спасало их в путешествии по разрушенной России.

Он знает, что шансов нет. Против десятка монахов в чёрных рясах, с оружием в руках — от АКСУ до вил — его дробовик ничего не решит. Но всё равно поднимает его. И гаркает, зычно, с угрозой:

— Стоять! Иначе кто-нибудь вознесётся к Богу!

Монахи окружали их, безмолвно, неумолимо, как волки на загнанную добычу. Чёрные хламиды сливались с вечерними тенями, а на лицах читалось не то спокойствие, не то безразличие. Когда круг замкнулся, Спасский поднял ружьё и выстрелил в воздух. Эхо рванулось между стенами древнего города, отразилось от каменных фасадов, затерялось в свинцовом небе. Один из монахов, остановившись в нескольких шагах, хитро прищурился:

— О каком Боге ты говоришь, мужик?

Константин держал их в прицеле, но краем глаза посматривал на семью. Жена крепче сжала нож, готовая в любую секунду ударить. Но кого? Их? Себя? Он не был уверен.

— А что, их много? — буркнул Спасский. Монах усмехнулся.

— Ну, до войны их было море. А сейчас, кажется, ещё больше. У нас — настоящий. У тех, кто по деревням прячется, — бог урожая и плодородия. У нефтяников в Ярославле — нефть. У варваров с западных равнин — ветер свободы. В Москве — целая куча. Кто-то верит в Великого Червя, кто-то — в Великую Мать.

Спасский невольно скривился.

— А разве Москву не вырвали с корнями, словно спрута, что присосался к земле? Мне говорили, что зла в этом городе больше, чем во всей России вместе взятой.

— Да кто ж её разбомбит, — монах развёл руками, по-прежнему улыбаясь.

— Москва? — Константин не понял шутки, но в словах мелькнуло что-то знакомое.

— Кто ж её тронет? Она же памятник.

— Памятник?

Монах кивнул, теперь уже серьёзно.

— Там столько богов, что хоть один да окажется настоящим.

— Должен, — пожал плечами Спасский. — Но есть хоть один, кому не наплевать на Землю? Иначе зачем всё это?

Он резко махнул рукой, обводя вокруг себя разруху, кости цивилизации, остатки мира, погребённого под пеплом Третьей мировой. Монах задумчиво покачал головой.

— Наказать людей за гордыню и неверие? Дать уцелевшим повод верить?

— После такого уже никто не поверит, — прошептал Спасский. А затем, громче, для всех:

— Не приближайтесь, а то они убьют себя!

Монах