Крадуш. Чужие души - Болдырева Ольга Михайловна

делают. Забрать юную жизнь с неопределившейся судьбой — особое мастерство. Ритуал над детьми нужно проводить с ювелирной точностью и осторожностью. Одно неверное или резкое движение зеркала — душа вырвется на свободу в любящие объятия Триединого… того самого, создавшего эльфов чудовищами.

Существо с икон в комнате служителя Освина, сшитое из несочетаемых частей, больше походило на божество, способное придумать настолько жестокую шутку, чем милосердный старец, взирающий на прихожан других костелов.

Интересно, если бы у меня появилась возможность задать нашему творцу несколько вопросов, какие бы слова он нашел для своего оправдания?

Или оправдываться все равно пришлось бы мне?

Да, я всегда испытывал отвращение к своему дару, но, повинуясь воле кузины, я прошел обучение. И так же смиренно когда-то сам сдал экзамен собравшимся мастерам. Моя жертва была молодой девицей, я нашел ее в трущобах мелкого человеческого королевства, где она промышляла воровством. Да, не ребенок. Но, может, мои умения не были достаточно хорошими, а все прочее — попытка выставить себя лучше своих собратьев? Ведь я закрывал глаза на то, кого убивают другие крадуши. Старейшины и Владычица никогда не разменивались на десять-двадцать жалких лет, которые приносил я. Они всегда забирали полноценные жизни. Яркие, юные, длиною в семь-восемь десятков. Или же, если удавалось выкрасть ребенка магов — в несколько столетий. То, что приносил я, отправлялось слугам и эльфам низкой крови, привыкшим к объедкам.

Я вовсе не был героем в белом плаще, в одиночку борющимся с чудовищами. Я сам был чудовищем, которое испытывало отвращение к себе, но плыло по течению. Не жаловался, не роптал, не искал единомышленников и охотно поглощал чужие души, чтобы получить у Костлявой новую отсрочку.

А потом внутри что-то оборвалось и сгорело.

Но и сейчас, пройдя такой путь, я все равно не мог отказаться от своего дара. Он дурманил, как наркотик, мол, я же немного и только для себя, и за счет тех, кого не жаль.

Как легко забыть, куда ведет дорога, мощеная благими намерениями.

Я тихо застонал, обхватил себя за плечи и, подтянув колени к животу, съежился на лавочке. Жалкий, глупый Кериэль! Кузина обозвала бы меня слизняком и была бы права. Нужно на что-то решаться: либо я сейчас встану и пойду к пирсам, чтобы выкинуть футляр с инструментами и навсегда закрыть вопрос с проклятым даром крадуша. Либо — перестаю оправдываться.

Острый приступ ненависти к самому себе прошел. Я сидел, прислушиваясь к тихому журчанию фонтана и пронзительным крикам чаек. Что-то потревожило птиц в бухте, и они высказывали свое возмущение. Ветер перебирал длинные ветки глицинии и шуршал в листве яблони. Одуряющий запах роз, смешанный с океанской солью и ночной прохладой, успокаивал.

— Прости, Триединый, — прошептал я, — не имея души, сложно понимать, правильно ли я поступаю. Мир всегда казался мне серым — будто и нет вовсе ни светлой стороны, ни темной, о которых рассказывают твои служители. И только в этом городе я прозрел и начал замечать цвета и оттенки. Их ведь гораздо больше, чем белое, черное и серое! И они так прекрасны! Мне хочется стать городу защитником, сделать для него что-то хорошее. Но разве смогу я, если откажусь от своего дара? Или всем станет лучше, когда погоня отрежет мою глупую остроухую голову и отвезет ее Владычице? Подскажи, Триединый, направь меня, коли тебе есть хоть какое-то дело до того, что происходит.

— Эй, кто здесь?! — раздался знакомый голос.

Я запнулся и, подавившись следующей репликой странного монолога-молитвы, с подозрением уставился на фигуру, появившуюся у входа в сад.

— Служитель Освин? — на всякий случай уточнил я, подумав, что обознался.

Он же должен чердак обживать!

— Кериэль? — с таким же удивлением протянул Оскарби.

Поднявшись с лавочки, я вышел из сада под свет уличных фонарей, чтобы он убедился, что ночным гостем действительно оказался его знакомый.

— Что-то случилось? Я могу помочь? — Служитель был встрепан и почему-то одет в длинный халат, наброшенный прямо поверх пижамы.

— Немного запутался в себе. — Улыбка вышла кривой.

Я гадал, услышал ли Оскарби что-то из моего монолога. Вроде бы бормотал тихо, под нос, и ничего конкретного сказать не успел, но сам настрой и тема... и кто знает, насколько острый у него слух?

— Извини, что в очередной раз побеспокоил.

— О, никакого беспокойства! — рассмеялся Оскарби. — Я сам виноват! Триединый послал мне сегодня неожиданный подарок. Представляешь, Кериэль, у меня появился свой угол. Больше не придется теснить Триединого в его же доме.

— Это замечательно, — поспешил я поздравить его.

— Но я, уже устроившись на новом месте, спохватился, что не погасил в костеле свет. Как голову свою пустую не забыл! Ох, и досталось бы мне от епископата за излишнюю трату средств! Выскочил, в чем был, а когда уже запер двери, услышал странное бормотание. У тебя ужасный всеобщий, Кериэль, кто-нибудь про это уже говорил?

— Предпочитаю думать, что это у всех вас ужасный всеобщий, — с улыбкой, на этот раз искренней, пояснил я. — А у меня классическое произношение Старого Света.

Церковник хмыкнул и, приглашающе махнув рукой, засеменил вниз по улице.

— Могу помочь тебе распутаться? — тихо спросил Оскарби таким тоном, будто не верил, что я соглашусь.

Но мне очень не хватало совета, поэтому я попытался тщательно подобрать слова:

— Если ты можешь сделать что-то хорошее, но перед этим придется сделать нечто плохое?

Служитель Освин остановился у двери дома Генты.

— «Хорошее» и «плохое» — твоя субъективная оценка?

— Нет, не субъективная. Конечно, осчастливить всех разом не получится, но благодаря небольшому злу можно многим помочь.

— А поможет ли это тебе самому? Совершая то, что считаешь плохим, не получишь ли ты больше удовольствия, чем потом, когда настанет время для хорошего?

Такой вопрос удивил меня.

Я считал, что подобные задачи решаются методом «меньшего зла», которое при любом раскладе остается злом.

— Если бы мне сказали, что моя смерть чем-то поможет нескольким людям, я бы не поспешил отдать себя в руки Триединого. — Оскарби зябко повел плечами и плотнее запахнул халат. — Это не эгоизм или страх перед смертью. Я бы подумал, нельзя ли как-то повернуть обстоятельства, чтобы и моя жизнь принесла пользу. Ведь смерть — финальная точка. После нее уже ничего нельзя переиграть. Но пока я живу, могу каждый раз менять и самого себя, и что-то вокруг, что в моих силах.