"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

дослужившись до восьмого чина по гражданской службе или до четырнадцатого по военной, человек получал потомственное дворянство! Главной социальной лестницей становилась именно армия, которая сейчас стремительно разрасталась, требовала всё больше вложений, ресурсов и личного участия каждого.

Петр Алексеевич удовлетворенно выдохнул и отложил исторический документ на край стола, чтобы больше на него не смотреть. Раз решение принято и на бумагу легло — значит, сомневаться и что-либо менять уже не надо.

А затем царь пододвинул к себе толстую, туго перевязанную тесьмой папку с надписью «Военная реформа».

— И слово-то какое иноземное… реформа, — пробормотал Петр Алексеевич. Он решительно зачеркнул это слово и вывел сверху крупными буквами: «Преобразование».

Нет, сегодня он не собирался утверждать еще один судьбоносный для России закон. Силушек не было. Но государь уже в который раз хотел вдумчиво перечитать ту пространную записку, что была приложена к проекту и написана ровным почерком Егора Ивановича Стрельчина.

Вновь закипая от возмущения, царь стал жадно вчитываться в крамольные строки. Самое главное, что категорически не давало ему покоя и вызывало в душе яростное противоречие, крылось в одном абзаце.

— Если начнем мы крестьян-рекрутов на волю отпускать, то от этого еще пуще взбунтуется боярство! — вслух, обращаясь к пустым стенам, воскликнул Петр.

Да, именно так. В документе Стрельчина дерзко предполагалось, что по выслуге пятнадцати лет каждого рекрутированного солдата, если он ратную службу свою ничем не опорочил, надлежит делать вольным человеком. Более того — наделять его подъемными ста рублями для создания крепкого хозяйства и отпускать на свободные земли, коими могли быть как пустоши в Диком поле, так и неизведанные просторы на Дальнем Востоке.

Петр Алексеевич гневно хмыкнул. Он был абсолютно уверен: если уж брать в рекруты черных крестьян, то какие из них потом выйдут покладистые хозяйственники? Тот, кто полтора десятка лет спал вповалку у походных костров и привык уверенно обращаться с мушкетом да палашом, землю сохой пахать больше не станет! Уже потому, что ему это будет муторно и неинтересно. Того гляди, на границах новые вольные казаки появятся, которые первыми же бунт и учинят. Если человек профессионально умеет воевать и не боится крови, кто помешает ему поднять это самое оружие против законной власти?

Но вспомнил он и доводы Стрельчина.

— Если дать людям просвет, надежду, то они будут ждать выслугу и справно служить. А, коли нет, то бежать станут из армии. Кто до казаков подасться в мундире да и при оружии, иные в разбойники. Сколь казна потеряет? — говорил тогда наставник царя.

В тяжелую дубовую дверь деликатно, но настойчиво постучали.

Петр встрепенулся и быстро сгреб в ящик стола бумаги, которые, как он справедливо считал, чужим глазам видеть пока не обязательно. Достаточно того, что о грядущих преобразованиях знают князь-кесарь Ромодановский да доверенный боярин Матвеев. А то если многие о них прознают раньше срока, то обязательно начнут строить подковерные козни, чтобы эти указы никогда не увидели света.

В кабинет, мягко ступая, зашел Никита Моисеевич Зотов.

— Чего тебе, Никита Моисеевич? — спросил государь, уже окончательно успокоившись.

Ругать одного из своих старейших наставников он вовсе не желал. Как показало время и следствие, Зотов всегда оставался верным, надежным человеком и о молодом царе пекся искренне, как мог бы это делать лишь отец родной.

Глуповат? Да, не дотягивал он, конечно, до уровня знаний Стрельчина — никто не дотягивал — но и глупцом не был. Главное — верный, заботливый.

— Ваше величество, так ученики-то уже собрались. Наставника своего премного ждут, — почтительно поклонившись, произнес Зотов.

Лицо Петра мгновенно преобразилось. Деловито, преисполнившись величайшей важности, царь поднялся из-за стола. Он ни в коем случае не воспринимал такую форму обучения как пустую забаву или игру, а искренне и со всей страстью готовился к каждому уроку. Одернув камзол, государь всероссийский решительным шагом направился учить великовозрастных недорослей в созданную им Преображенскую школу.

Никита Моисеевич Зотов только лукаво усмехнулся в седую бороду, глядя ему вслед.

А ведь старый учитель прекрасно понимал суть происходящего. Если бы обучение состояло в ином, привычном формате — если бы самого своенравного Петра усадили за парту, заставляли по часам зубрить фолианты и прилежно вести себя на каждом занятии, — то ровным счетом ничего путного из этого бы не вышло. Царь не такой. Он бунтарь, ему всегда нужен был особый подход.

И вот когда государь сам выступает в роли строгого учителя, когда он свято понимает, что именно с этими отроками ему потом новую Россию строить, — всё меняется. Чтобы не ударить в грязь лицом перед учениками, Петр Алексеевич при скромной помощи того же Зотова теперь ночами перелопачивает столько заумных книг и впитывает столько новых знаний, чтобы назавтра отдать их недорослям, что это работает куда как лучше любых нотаций!

— Хитер же на выдумки князь Стрельчин… Ох, хитер, бестия, — в восхищении покачал головой Никита Моисеевич и, прихрамывая, поспешно устремился вслед за широким шагом Петра Алексеевича.

* * *

Новгород.

13 января 1685 года

— Кто вы? — отрывисто, на чистом немецком языке спросил лейтенант-генерал Патрик Гордон, всматриваясь в полумрак.

— Вы можете звать меня Яковом, ваше превосходительство, — спокойно и без малейшего акцента ответил на том же языке мужчина.

Выглядел незваный гость жутковато. Его лицо было пересечено асимметричными полосами маскировочной краски, а сам он был облачен в совершенно непривычное, плотно прилегающее темное одеяние с жилетом с множественными карманами и нишами.

Казалось, ткань его костюма не отражала свет, из-за чего облик диверсанта будто бы растворялся в углах комнаты, несмотря на пляшущее пламя шести толстых свечей, освещавших это относительно небольшое помещение.

— Как вы проникли к нам? Сквозь шведские пикеты? — недоверчиво нахмурился командующий новгородским гарнизоном.

— Вы, наверное, ваше превосходительство, подозреваете во мне вражеского лазутчика? — легко догадался Яков. — На этот счет у меня есть свои инструкции и неопровержимые доказательства. Я намерен передать вам личное письмо от генерал-лейтенанта князя Стрельчина.

Под напряженным вниманием сразу трех рослых охранников, чьи мушкеты хищно целились ему в грудь, Яков действовал подчеркнуто медленно. Прекрасно понимая, что нельзя дразнить издерганную охрану раненого генерала резкими движениями, он плавно опустил руку и достал запечатанный пакет из одного из многочисленных карманов своей странной безрукавки — элемента снаряжения, который в школе Стрельчина называли «разгрузкой».

— Еще я прибыл с полевым медиком. Он ждет в укрытии у крепости, но в любой момент его можно поднять на стену, — ровным