Фантастика 2026-112 - Арлен Аир

ухнулись со страшной высоты, и я внутренне весь поджимался, готовясь соскочить наземь в любое мгновение. Или эта близость смерти являлась лишь плодом моего богатого воображения как человека, ранее в горах ни разу не бывавшего??? Почему-то мной завладела уверенность, что вокруг нас только одни камни, и нет никакого леса: всё-таки от леса воздух идёт не такой, тем более — от соснового, в котором я просидел больше двух дней.

Горцы оказались неболтливыми, и за всю дорогу не обронили ни слова. Поэтому мне было совсем невозможно понять: опасен наш путь или вполне зауряден?

Светило солнышко, пригревая то левый бок, то грудь. Я попытался оценить своё состояние: болели костяшки пальцев на правой руке после удара по вражескому лицу, но это ерунда; болели ушибленные рёбра, а потроха в моём животе на каждый шаг Чалки отзывались болевым ударом, казалось, в самую глубь души. Лишь бы не отбили что-нибудь, а то знавал я случаи, когда люди запросто отдавали Пресветлому свою жизнь из-за побоев, на первый взгляд как будто бы не смертельных. Рёбра, наверное, и так имеют несколько переломов, а если меня продолжат избивать, то мне будет и вовсе плохо.

Нет сомнений: мне не сбежать. В горах лошадь пройдёт не везде, а там, где есть тропы, меня, конечно же, перехватят. Да и где они, эти тропы??? — я же здешних гор совсем не знаю. Уйти пешком, вслепую, я вообще шансов не имею, так как горцы, прекрасно зная местность, перехватят меня, как королевские конные охотники загнанного лиса. Тем более — пришибленного.

Если меня не убьют, то сделают рабом. В горах перенос тяжестей, сами понимаете, имеет свои особенности подъёмов на высоту, и пленник обречён до одури таскать наверх дрова, воду и другие грузы, — какие укажут. Долбать тупой мотыгой каменистую землю. Что-то невесело… Как-то не так я ожидал закончить свои дни — в окружении людей, пропахших бараньим салом, овчиной и чесноком (кстати, вонь от них даже сквозь ткань мешка пробивается!), что-то гогочущих меж собой на своём диком языке.

У меня с детства неспособность к усидчивому, кропотливому труду, — поэтому я и не стал ни ремесленником, ни чиновником. А рабский труд — он именно такой: одуряюще однообразный, длительный по времени, да к тому же ещё и физически тяжёлый. При этом утомлённого раба норовят ещё и ударить для оживления или просто для срыва злости, и отдыха давать поменьше. И ни кабаков тебе, ни девиц. Да я же сдохну тут через год! Если не от непосильной работы, то от тоски — это совершенно точно…

Цокали лошади по камням, и молчали горцы. Я обратил внимание: у них при верховой езде никакая железяка не звякнула. Да, я их всех бы в «ночные совы» взял, без раздумий.

Я лихорадочно пытался освежить свои знания о горцах. В Божегорской армии они составляли не самую заметную часть, причём служили только в кавалерии и только в составе своих национальных подразделений. Атака лавины горцев всегда являлась неприятной вещью, особенно для пехоты: они пронзительно визжат, выделывают впечатляющие фигуры владения мечом, а их кони в бою показывают такой же бешеный нрав, как и их хозяева: лягаются, кусаются, бьют копытом почём зря. На бывших пахарей, сидевших верхом только на родимой печке, это, знаете ли, производит неизгладимое впечатление.

Так, а как они с пленными обращаются? Я слышал, что, если в горячке после боя сразу не прирежут, то берут на выкуп, как все. Деньги — они и в самых высоких горах деньги, всем всегда нужны. А вот если выкупа нет, то остаёшься ты в их горах рабом навсегда…

Конечно, я бы мог написать письмо домой, и мой брат достал бы из потайной заначки мои деньжата, кровные в самом прямом смысле слова. Да только тогда мечты о собственном доме придётся позабыть навсегда: я ведь не смогу воевать ещё столько же, сколько уже провоевал, — здоровья не хватит. Жалко же отдавать дикарям всё то, что честно заработано за долгое время. И подыхать в дальней чужбине неохота тоже.

Я вдруг вспомнил, что меня повязали практически в двух шагах от замка Его Величества их короля. Как честные верноподданные, горцы обязаны были сдать меня в этот же замок, безо всякой канители. Собственно, я именно этого и ожидал, а меня повезли в какие-то неведомые дали. Неужели труд раба стоит дороже премии Его Величества??? Творилось что-то совершенно непонятное, в котором мне, похоже, отвели роль бессловесной пешки. Ладно, пора бросать фантазии и дожидаться от неприятеля, пока он сам не раскроет свои планы. А вот потом уже можно будет думать, что этим задумкам можно противопоставить…

Кстати, а как горцы своих пленников кормят? А то я с утра ничего не ел. Свежий горный воздух аппетит зверски нагоняет, между прочим, да и душевные переживания тоже этому способствуют очень сильно.

Мы въехали в селение: стали слышны возбуждённые крики мальчишек. Кто-то дёрнул меня за ногу, но послышался гортанный окрик — и от меня сразу отвязались.

Меня стащили с лошади и куда-то поволокли. Потом надавили на затылок, заставляя пригнуться, провели ещё несколько шагов, насильно усадили и сорвали, наконец-то, с моей многострадальной головы вонючий, грязный мешок. Руки, однако, развязывать не стали, а они начали уже порядком затекать. Из-за быстрой посадки меня опять шибануло болью по всему телу; я промычал, закусив губу. Горцы презрительно что-то прокаркали, скривились и отступили, оставив за моей спиной явного головореза с яростными глазами. У них самых беспощадных и лихих воинов «джигитами» называют — похоже, мою охрану поручили как раз такому.

Я огляделся.

Меня усадили, оказывается, на засаленную войлочную кошму, которая покрывала весь пол в сакле. Хижина оказалась каменной, но без штукатурки и даже без выравнивания стен: просто налепили грубые, неотёсанные камни один на один, скрепив глиняным раствором — и всё. Стены стали черны от многолетней копоти, а окна ничем не прикрывались: наверное, нет тут ни слюды, ни шкур полупрозрачных. Небось, их зимой кошмой затыкают, — и вполне довольны.

В углу был сложен очаг, который за многие годы стал чернее стен. В его большом зеве висел грозный закопчённый котёл. Приторно пахло застарелой овчиной и бараниной, и этот запах не могли перебороть даже крупные пучки разных сушёных трав, развешанных по стене.

Саклю построили не прямоугольной, как обычные дома, какие я видел до этого. Её углы оказались закруглённые, т. е. она сама по себе походила на огромный такой каменный котёл, в котором варилась жизнь. Такие круглые