Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

Патрик Гордон посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Слова эти явно были совершенно не в моем духе. Тем более что мы все эти вопросы подробно обсуждали заранее, и там я говорил совершенно иное — такого циничного пренебрежения к простым русским людям я никогда себе не позволял. Но старый вояка оказался вполне сообразительным: ему хватило ума и выдержки, чтобы не влезть в этот разговор и не испортить мою дипломатическую игру.

— Я предлагаю иное, — чеканя слова, выдвинул я свое условие. — Вы даёте офицерское слово, а вдобавок мы прямо здесь подписываем бумагу. Где вы поставите свою роспись и личную печать под тем, что шведская сторона обязуется создать благоприятные условия для жизни и нормально кормить русских пленных людей. Взамен мы будем делать то же самое с пленными вашими соотечественниками.

Потом ещё были долгие, вязкие споры, но я всё-таки настоял на своём. Только вот полковник никак не хотел ставить на документ свою личную печать. Поначалу это вызвало у меня вполне обоснованное подозрение, что они изначально не собираются держать данное слово. Но швед ловко прикрылся вопросами чести: дескать, я должен поверить исключительно его благородному слову, ибо как же иначе? Это бумажное недоверие, мол, глубоко оскорбляет его достоинство, и в мирное время он бы немедленно вызвал меня за такое на дуэль… ну и всё прочее в том же духе.

— Да ставьте вы уже свою подпись и личную печать, или катитесь прочь с полным провалом миссии! — недипломатично сказал я.

Поставил…

В итоге полковник ускакал. Ему даже предоставили двух свежих лошадей, одели с барского плеча в добротную лисью шубу, чтобы не замёрз в пути, и дали с собой в дорогу еды. А ещё мы, конечно же, пообещали, что больше не будем нападать на их отступающие обозы. Впрочем, там тех обозов и осталось-то в лучшем случае чуть больше половины от того числа возов, которые некогда с помпой ушли из Новгорода.

И этот мой жест вовсе не был актом христианского милосердия. Я давно уже не мыслю такими прекраснодушными категориями. Разве что это могло стать политически верным шагом в будущем. Но в данном конкретном случае всё было гораздо прагматичнее: нам нужно было срочно собирать все свои рассеянные войска в единый кулак. Особенно ту конницу, что уже набралась огромного боевого опыта в этой почти партизанской войне. Собрать, чтобы сделать свой следующий, совершенно нелинейный для противника шаг.

* * *

— Ты сможешь это сделать? — в упор спросил я Никиту Глебова.

— Смогу! — без тени сомнения, решительно заявил он.

Признаться, я и сам до зуда в руках хотел участвовать в предстоящей дерзкой операции. Приз на кону стоял такой, что навсегда прославит того, кто сумеет его захватить и на блюдечке преподнести русскому государю.

— Патрик, а вот тебе придётся остаться и разбираться со всем здесь, в Новгороде. Князь Ромодановский уже на подходе, и, по всей видимости, именно ему предстоит направить удар к Пскову, взяв под командование все оставшиеся наши войска, — сказал я Гордону, с искренним сожалением разводя руками.

Но старый шотландец нисколько не расстроился. По всей видимости, генерал-лейтенант всё же начал сдавать позиции. Да и тяжелое ранение давало о себе знать. Мне лично пришлось заново чистить его простреленную щёку и накладывать свежие швы: пошло сильное нагноение. Если бы мы вовремя не провели эту повторную операцию, Гордон медленно, но верно угас бы от заражения крови и антонова огня.

Так что он был ещё откровенно слабоват и уж точно не обладал сейчас той энергией, которая позволила бы ему уверенно управлять большими армейскими массами. К тому же в разоренном Новгороде предстояла титаническая работа: нужно было заново формировать и укомплектовывать полки, помогать горожанам отстраивать сожженные дома, да и своих же солдат обеспечить теплым жильем на зиму. Работы тут хватало с избытком и без того, чтобы рубиться в чистом поле или лезть на стены шведских крепостей.

Сам же я спешно отправлялся к государю. Именно с Ромодановским пришло категоричное повеление Петра Алексеевича: срочно явиться пред светлые очи его. И я понятия не имел, что именно меня там может ожидать. Если уж сам Григорий Григорьевич в какой-то момент внезапно попал в немилость и был просто изгнан от двора государем — а ведь он по праву считался наиглавнейшим победителем Крыма! — то как бы и я по приезде не оказался в ещё более жесткой опале.

От аватора:

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

https://author.today/reader/562719/5331233

Глава 16

Преображенское. Усадьба Стрельчина.

26–30 января 1685 года

В сопровождении полусотни своих самых верных бойцов, блестяще сдавших кровавый экзамен на профпригодность, я не просто ехал в Москву — я летел туда на сменных лошадях. Неизвестность всегда гнетёт, выедает изнутри. Если долго не знать, что же тебя в конечном итоге ждет в столице, можно такого себе нафантазировать, так себя накрутить, что никаких нервов не хватит.

Да и, кроме тяжелых политических дум, я отчаянно хотел увидеть свою семью. Я не был дома, почитай, восемь долгих месяцев. Всё по чужбинам разъезжал. Верность жене хранил твердо, хотя, признаться, в пути бывали разные ситуации и весьма соблазнительные возможности. Но я рассудил здраво: блудить в этих Европах мне совершенно не пристало. Я, в конце концов, официальное лицо России.

А еще… Сифилис — это же бич нынешней Европы. Не скажу, что прям каждый второй сифилитик, но вот один из пяти — точно. Не хотелось мне привезти такую позорную болезнь в Россию. Нет, ее уже знали в нашем богоспасаемом Отечестве. И все же.

— Ваше превосходительство, через две версты ямская станция. Нужно накормить лошадей и самим немного отдохнуть. Умаялись все, — доложил мой адъютант Глеб, поравнявшись со мной.

Говорил он подчеркнуто деловым, сухим тоном, насупившись и всем своим видом явно демонстрируя глубокую обиду.

— Если продолжишь дуться, то я тебя вообще к черту пошлю. Ведёшь себя как девка на выданье, — жестко осадил я его.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, — он чуть склонил голову, но упрямства не убавил, — но будет ли вам угодно объяснить мне причины? Почему вы не отпустили меня в тайный поход вместе с генерал-майором Глебовым?

—