Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

Везде не поспеешь, — я чуть смягчил тон. — И уж поверь: на нашем веку хватит ещё столько моих операций, что дай Бог, чтобы хотя бы половина из тех верных людей, что меня сейчас окружают, вообще выжили. Я и так уже потерял многих. Того же Прошку, который был вот в точности таким, как ты — горячим да ушлым. И дорезвился… Будь пока подле меня. Учись. А потом всё у тебя будет, — сказал я и, не удержавшись, ободряюще улыбнулся парню. — Даст Бог, со сноровкой прибывшего атамана Акулова, Будько да Глебова… возьмут они хитростью Ригу. Так и знай.

Именно туда и был нацелен наш удар. Глебов повел всех бойцов, которые только способны были к тайным операциям в Ригу. Шведы хотят торговать Псковом? А мы у них Ригу заберем. Еще бы и Нарву, но там, как сообщает разведка крепость посерьезнее и гарнизон крепкий стоит. Отчего-то враг решил, что если нам уж вздумает идти куда воевать, так Нарву брать. Нет…

И пусть до Риги долговато и много нужно преодолеть расстояние, но если грамотно, а я не сомневаюсь, что так и будет, то вполне можно неожиданно наведаться к рижанам. Тем более, что мундиров шведских хватает сейчас и с избытком, чтобы облачить и пять тысяч воинов. Остальных можно представить, как пленных и обозных. Вот и десять тысяч выйдет.

* * *

Москва… Та, которая она сейчас, мне не представляется красивой. Но родная же. Не впечатлен я Европой настолько, чтобы смотреть на Кремль с брезгливостью. Нет, лишь с гордостью. Но… государя в Кремле не было.

И тут возникла мысль все остановиться хотя бы на обед в отчем доме, но я прогнал проявление слабости. Сперва нужно, чтобы государь узнал о моем прибытии, а уже все остально после. Если только именно я буду волен решать, как и куда двигаться. Мало ли… Впрочем, было бы «много ли», то навстречу уже устремились бы конные отряды арестовывать меня.

— Его Величество не принимают, — нарочито громко и, казалось бы, предельно сухо, по-деловому отчеканил Андрей Артамонович Матвеев.

Получилось всё-таки у старого боярина пропихнуть своего сына на весьма недурную должность: официально теперь Андрей являлся личным секретарём русского государя Петра Алексеевича. И я этому был даже где-то искренне рад.

Да почему «где-то»? Действительно рад! Андрей Артамонович, конечно, человек несколько своеобразный, есть в его характере и негативные, тяжелые черты, но в целом он товарищ свой, проверенный. В наших недавних героических походах по австрийской земле он проявил себя очень достойно, в том числе и как военный. Хотя и молод. Только ведь девятнадцатый год пошел.

А еще он и не женат. Эх, было бы у меня еще сестер пять-шесть на выданье!

— Князь Стрельчин, вам после будет отдельное повеление от государя. А нынче вы можете заниматься любыми своими делами в столице. Но высочайший указ предельно ясен: Его Величеству на глаза пока не попадаться, — продолжал вещать на весь коридор Андрей Матвеев. При этом было совершенно очевидно, что говорит он не от себя, а служит лишь живым ретранслятором царской воли.

А потом Матвеев-младший подался вперед, склонился к самому моему уху и быстро зашептал:

— Зело гневался государь. А нынче, как проснулся, только о тебе и спрашивал: прибыл ли в Москву. Так что далеко от дворца не уезжай и будь всё время рядом. Так и знай: скоро призовёт тебя.

Что ж, похоже, я не зря когда-то решил взять его с собой в европейские военные походы и там немного «прокачать» по части политического веса. Нужно будет в будущем постараться ещё крепче с ним задружиться. Парень он неплохой, со мной — теперь уже светлейшим князем — не слишком заносчив. А у клана Матвеевых появляется ещё одна мощная опора при дворе. Быть личным секретарём при нынешнем молодом царе, который личную преданность ставит превыше всего, — это колоссальная удача.

Так что уходил я из правого крыла ещё недостроенного царского дворца в Преображенском нисколько не разочарованным и не расстроенным. Напротив. Я уже отчетливо прочувствовал подлинную эмоцию Петра, даже не встретившись с ним лично.

Между наставником и учеником со временем может выстроиться такая плотная, незримая связь, которая бывает разве что между отцом и сыном. Не скажу, что я уже со стопроцентной точностью разбираюсь во всех душевных порывах Петра Алексеевича, но конкретно сейчас я прекрасно понял, чего он добивается. Ему просто необходимо было по-детски, наивно меня проучить. Проучить того, кто на войне всё сделал абсолютно правильно (и сам государь на моем месте отдал бы точно такие же приказы!), но покуражиться, показать свой крутой норов Петру было просто жизненно необходимо. Я должен был прочувствовать, кто здесь истинный хозяин.

Конечно же, из дворца я сразу направился к себе в усадьбу.

— Дочь моя! Сыновья! Голубка моя любимая! — почти кричал я, срываясь на бег по хрустящему снегу, когда во двор, кутаясь в шали, высыпало моё семейство в полном составе.

Даже Марфа была здесь, сестра моя. Я знал, что её муж сейчас на войне. И, наверное, это было правильно, что Аннушка пригласила золовку пожить у неё в мое отсутствие. А может, и не пожить, а просто навестить? Но живот у сестры был уже изрядный, тяжелый. С таким сроком в гости на другой конец города по морозу не ездят. Внутри неприятно кольнула догадка: не всё ладно в её отчем доме. Уж не родственники ли мужа выжили Марфу, хотя по всем правилам она должна была ждать супруга именно у них? Но об этом я решил подумать позже.

Я крепко сжимал в объятиях родных мне людей, целовал их, вдыхая забытый запах домашнего тепла. И вдруг…

Там, в морозных сумерках, у новенькой бревенчатой баньки показались два полупрозрачных силуэта. Моя дочь и жена. Те, из моей прошлой жизни. Они стояли в легкой снежной дымке, смотрели на меня и, казалось, тепло улыбались, искренне радуясь моему нынешнему счастью.

Я замер, не в силах отвести взгляд. Наверное, это постоянные, выматывающие переходы в зимнее время, почти без нормального сна и остановок, так сильно сказались на моем рассудке. Но я ведь и по ним тоже отчаянно тоскую. И вот сейчас, когда привиделась убитая дочь, внуки, на грудь навалилась такая чудовищная, черная тоска…

Она, конечно, была быстро вытеснена всем тем светлым и живым, что окружало меня в этой реальности, но я вдруг понял одну вещь. Если бы мне снова