Тёмная суть - Анастасия Командор

хлеба. Несмотря на то что монастырская пища не отличалась разнообразием, а монахини и послушницы придерживались строгого поста с самого появления здесь, это все равно было лучше жалких объедков, которые мать не особенно регулярно удосуживалась оставлять для Мирт.

Завершился день очередной молитвой на тридцать пять бусин и тщетными попытками заснуть.

***

Мирт лежала на жесткой койке, глядела в потолок и думала. Когда ворочаешься с боку на бок несколько часов подряд в ожидании сна, ничего другого и не остается, кроме как размышлять о прошлом и будущем.

Удивительно, но в прежние времена, когда она была всего лишь грязной оборванкой, до которой никому нет дела, спалось ей куда спокойнее. Нередко она ночевала на чужих сеновалах, если отец становился особенно невыносим и страшно было попадаться ему на глаза. Мирт знала каждый заброшенный подвал крохотного городка Мидфри, за пределы которого ни разу не выбиралась. Знала, что можно заночевать в конюшне в обнимку с новорожденными жеребятами или в коровнике, если утром улизнуть оттуда до первой дойки. Иногда она забредала на соседскую псарню, где можно было согреться, зарывшись в сено в окружении жмущихся друг к дружке собак.

В любую из этих ночей она могла заснуть. Наверное, в те времена груз ответственности не так сильно давил на плечи, а смерть представлялась чем-то далеким и туманным. Она ни во что не верила и ничего не желала, занятая лишь размышлениями о том, где бы раздобыть еды. Но теперь, когда ей показали, что мир значительно больше грязного, занюханного городка и что жизнь человеческая – даже ее, Мирт, жалкая жизнь – может чего-то стоить, вина постоянно преследовала ее. Вина за прошлое и за то, кто она есть. И страх, что скоро все хорошее закончится.

Такие мысли неизменно крутились по ночам в ее гудящей и тяжелой от недосыпа голове. А еще мысли о том, что будет, если ее душа так и не превратится в оружие.

Как проходит ритуал? Можно ли понять заранее, достаточно ли Мирт очистилась от скверны мирской, чтобы Видящий принял ее жертву? И самый главный вопрос: примет ли Господь душу, что отдана не из желания помочь в борьбе с темной сутью, а от безысходности?

Мирт вдруг осознала, что теперь посвящение кажется уже не таким пугающим. Будто бы что-то изменилось после рассказа Юны. Мирт ни разу в жизни не видела гайстов, а наполовину выдуманные истории других детей или пьяная похвальба очевидцев ничего не значили для нее. Но Юна точно знала, о чем говорит. Может, чужая боль и чужая трагедия помогут принять будущее?

«Нужно будет расспросить остальных», – решила Мирт, ерзая под колючим одеялом и пытаясь устроиться поудобнее.

Прошла, наверное, уже половина ночи. Сложно оценить время, когда минуты тянутся бесконечно долго. Когда кажется, что уже вот-вот накроет сон, но он, будто в насмешку, все ускользает, отдаляется, доводя до отчаяния. Иногда Мирт хотелось плакать от дикого желания поспать и невозможности уснуть. Но чаще она просто лежала и ждала, смирившись, что ничего уже не изменится.

Ночь выдалась на удивление тихая. Ветер по-прежнему шумел за окнами сухими ветками и остатками листвы, которую гонял по каменным дорожкам. Сломанная задвижка на створке пока держалась. И Мирт даже не особенно переживала, что сон не идет, потому что хотя бы полежать в тишине без вздрагиваний из-за резких звуков уже было благом. Но вскоре мысли об отдыхе вытеснило понимание, что придется все-таки вставать и тащиться по холоду в темноте к отхожему месту, которое находилось далеко от кирхи.

Мирт поворочалась в постели еще немного, а потом со вздохом разочарования поднялась, нашарила обувь под койкой, завернулась в одеяло и побрела к выходу.

Благодаря подошвам из мягкого войлока шаги ее были почти бесшумными, и ничто не тревожило ночного спокойствия монастыря, но по оставшейся с давних времен привычке Мирт ступала осторожно, вглядывалась в зияющие чернотой боковые проходы и слушала шорохи. Темноты она не боялась: давно к ней привыкла, да и путь по знакомым коридорам могла бы преодолеть даже с закрытыми глазами. Однако ощущение невнятной тревоги не покидало ее.

Наконец в конце коридора она нащупала дверь. Засов почему-то оказался отодвинут, хотя запирать все двери на ночь было строгим правилом аббатства. Мирт осторожно выскользнула наружу. Холодный воздух тут же забрался под тонкое одеяло, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Мирт зябко повела плечами и вдруг заметила отсветы тусклого пламени, падающие на брусчатку. За углом арки кто-то стоял.

Она замерла и прислушалась. Сквозь шелест ветра можно было различить какую-то возню и тихий звон металла. Собрав волю в кулак, Мирт подобралась к самому углу, затаила дыхание и выглянула.

В нескольких шагах от нее стояла мать Лакифа со свечой в руке. Пламя выхватывало из ночного мрака ежик седых волос, острые, обтянутые кожей скулы, морщины у губ и носа. С легким прищуром монахиня наблюдала за мужчиной в темных одеждах. Мирт впервые видела его, но, судя по всему, он не имел никакого отношения к Церкви.

Мужчина прятал в большую седельную сумку обернутые тряпицей мечи. На крестовинах был изображен круг с широко раскрытым глазом внутри – символ Церкви Видящего, который ставят только на святом оружии.

По телу Мирт прокатилась волна ледяных мурашек. Глаза ее расширились от изумления и пришедшего на ум смутного подозрения, тревожно забилось сердце. Она снова спряталась, пару мгновений судорожно соображала, как поступить, и тихо, на цыпочках, скользнула в противоположную от монахини и ночного гостя сторону. Мирт укрылась за выступающим краем арки в надежде, что когда Лакифа будет возвращаться, то не заметит ее. Просто так уйти и не узнать, в чем дело, она не могла.

Когда звуки возни прекратились, Мирт услышала звон монет, приглушенный мешковиной.

– От лица моего господина выражаю вам благодарность, – произнес мужчина хрипловатым низким голосом. – Как скоро вы сможете выделить еще хотя бы пару клинков?

– А вам все мало? – усмехнулась мать Лакифа.

– Неспокойные времена, сами знаете, – буднично откликнулся незнакомец, будто речь шла не о святом оружии, а о мешках с зерном. – Мы лишь хотим обеспечить себе комфортную жизнь без страха перед тварями и без нужды полагаться на чужую помощь. Вы ведь тоже этого хотите, не так ли?

– Умерьте аппетиты, иначе к нам возникнут вопросы. Один или два меча можно утаить, списав на неудачный ритуал, но если Истребители недосчитаются половины положенных им клинков…

– Вознаграждение вполне соответствует рискам. Итак?

Послышался длинный вздох.

– Посвящение только через две недели. Понадобится время и для проведения прочих ритуалов.

– А нельзя ли как-то ускорить процесс? Скажем, готовить послушниц не два года, а год? Господин готов щедро заплатить вам за поиски новых путей.

– Мы и без того выдерживаем минимально короткий срок, – сухо заметила мать Лакифа.

– Жаль, жаль. Остается надеяться, что в следующий раз желающих будет больше.

– Увеличьте вознаграждение семьям – и желающие потекут рекой. Родители куда охотнее расстаются с детьми за звонкую монету, а не за идею.

– Я непременно озвучу ваше предложение господину.

Звуки удаляющихся шагов возвестили о завершении разговора. Мирт вжалась в стену и затаила дыхание.

Раздался глухой стук копыт и шелест шагов монахини. Крохотный огонек свечи ненадолго осветил пространство напротив двери, но до угла