"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

— Тебя ждут… И ради всего святого, будь благоразумным сегодня, — шепнул он, с тревогой заглядывая мне в глаза.

Я кивнул и взялся за бронзовую ручку двери. Краем глаза, уже отворачиваясь, я успел заметить, как Матвеев-младший торопливо, мелким крестом перекрестил мою спину.

— Царь гневаться изволил с самого утра, — виновато пояснил он свой жест, заметив мой насмешливый взгляд.

Матвеев мог бы и не уточнять. Из-за массивных дубовых дверей в этот самый момент доносились звуки, грохот швыряемой мебели и яростные крики, которые вряд ли можно было спутать с чем-то иным, кроме как со знаменитым петровским припадком бешенства.

— Уда гангренная! Хрен моржовый!! — истошно неслось из кабинета Петра Алексеевича, сопровождаемое звоном бьющегося стекла.

Я невольно хмыкнул. Второе ругательство, насколько я помнил из своей прошлой жизни, в русском языке должно было появиться значительно позже. По крайней мере, в эту эпоху я его от местных еще ни разу не слышал. Видимо, лингвистический гений государя в состоянии крайнего аффекта способен был опережать время.

Ну, а то, что Матвеев меня перекрестил, — это, пожалуй, было весьма впору. Я толкнул дверь и шагнул в логово разъяренного льва.

Глава 18

Преображенское.

4 февраля 1685 года.

Удар… Уворачиваюсь, тяжелая трость пролетает мимо.

— Чего же вы, ваше величество, так? Аль не занимались упражнениями в мое отсутствие? — успел сказать я, когда новый удар обрушился в мою сторону.

Теперь уже прямой, но я только провел взглядом трость, уходя в сторону.

— Плохо! — сказал я. — Я мог бы вас уже и обезвредить, ваше величество. И все то плохо, что бьет по горбу верного слуги вашего.

— Тебя еще достань, вьюркий, аки змея, — сказал Петр, намереваясь вновь ударить меня своей тростью.

Как не воспитывай его, а все едино — норовит бояр лупасить палками. Но я не дамся.

— Отдохните, ваше величество. После упражнения продолжим, — сказал я.

Петр смотрел хмуро. Явно же растерялся, как ему вести себя со мной сейчас. Он не сел, но отошел к столу и оперся рукой о столешницу.

— Так что, ваше величество, мне завещание писать, на плаху собираться, али вещички паковать да в Америки подаваться? — спросил я, прекрасно понимая, что хожу по самому краю.

Может, и надо было стерпеть, проглотить это царское унижение… Но всё равно, я — человек другой эпохи. Не привык я, чтобы меня вот так, словно ссаной тряпкой по лицу хлестали. А еще, хоть я внешне и держал лицо, но чувствовал: если сейчас полностью отпущу свои эмоции на волю, то, как бы парадоксально это ни звучало, меня настигнет банальная, горькая обида.

Ведь не знает Петр Алексеевич, насколько я уже изменил историю. Не понимает он, что без моего вмешательства и до этих пор, и сильно позже сидел бы он в своем Преображенском, никаких серьезных наук не постигал бы, и ничего толком для державы не делал. Только, может, чуть позже создал бы свои потешные полки, да и всё. Забава, не более. Так что пугать меня палкой — затея пустая.

— И еще… помните ученический устав? Там нет того, чтобы вас телесным экзекуциям не нравоучать. Так что вы вправе может и меня ударить, ну а я, как наставник… — я усмехнулся.

— Переписать весь ученический устав нужно! — строго сказал Петр Алексеевич, тяжело присаживаясь на свой стул. — Не престало царя русского бить.

То, что царь уже не нависал надо мной на ногах, а сел, давало огромный плюс. Значит, буря утихает. Значит, успокаивается.

— И сам думай себе наказание, — отрезал государь. — Прощать такое своеволие я не могу. Даже тебе. Что станется, коли бояре станут по своему умыслу волю мою отрицать и делать, как им угодно? У тебя вышло все славно. А коли у кого не выйдет?

И ведь прав же, ученичек. Прав. Но и я не мог поступить иначе. Но проиграй я свои сражения, так и сам бы ощутил, что скорее я опасность для России, чем ей верная опора.

— Хочешь, ваше величество, в казну сто тысяч рублев отдам? — буднично спросил я.

Петр Алексеевич замер. Нахмурился, переваривая услышанное, а потом вдруг так громко и искренне рассмеялся, что начал ладонью хлопать по столешнице.

— А вот это славно будет! Иные за сто тысяч рублев голову сложить готовы, али в Сибирь добровольно уехать, в кандалах звенеть, только бы не отдавать монеты свои! — сквозь смех выдавил он. — Или, может, какие земли у тебя отобрать в казну?

— Государь, ты земли отобрать всегда успеешь. Но сперва доклад мой заслушай о том, как я наладил землепользование в уделах. Да и были у нас с тобой уже уроки на этот счет. Вот, думаю, дать тебе еще пару уроков: как и что лучше сеять и производить в державе нашей, чтобы казна сама пухла. Так то земли не нужно. Не умеют у нас с ними добро обращаться, — спокойно ответил я.

— Ну, пусть так и будет. Большие деньги. На радость боярину Матвееву пойдут в казну, — усмехнулся Петр, утирая выступившую от смеха слезу.

И тут я прямо физически почувствовал, как грозовая туча царской немилости прошла мимо. А еще закралось у меня стойкое сомнение в честности всей этой напускной сердитости. Он явно был рад меня видеть.

Я всерьез считаю, что педагог лишь тогда качественно выполнил свою работу и вложил душу в ученика, когда этот ученик искренне ему благодарен. Когда он и через год после окончания обучения, и через десять лет помнит твое имя и твои уроки. Почему-то мне кажется, что мой Петр — именно из таких.

— Так, садись, — махнул рукой государь.

В этом я его послушался и опустился на скрипучий стул напротив. Сам же Петр вскочил и стал лихорадочно, с нарастающим раздражением копаться в горах бумаг и папок на своем столе. Брови его снова сошлись на переносице, он явно начинал терять терпение, не находя нужного.

А я смотрел на этот канцелярский хаос и думал: как же приучить монарха к элементарному порядку в бумагах? Честно говоря, если человек от природы небрежен в документации, привить ему обратное — задача поистине титаническая. Любой аудитор вам это подтвердит.

— Ваше величество,