"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

я же перед отъездом сделал номенклатуру дел, — мягко заметил я. — Каждая папка была под своим номером, а опись того, где и что искать, лежала у тебя прямо по центру стола. Сие небрежение к документам не красит русского государя. Порядок в бумагах — есть порядок в государстве.

— Поговори еще мне тут, Егор Иванович! Гнев мой не сошел еще, палкой хребет попотчевать могу! — пробурчал Петр, не отрываясь от поисков.

— Так и я думаю о наказании тебя, государь, что урок мой не усвоил, — сказал я и ждал ответ. Вот только Петр с маниакальной настойчивостью рылся в ворохе бумаг и папок.

Но уже через секунду торжествующая улыбка коснулась его губ. Нашел. Ту самую пухлую папку в кожаном переплете, которую я оставил ему перед отъездом.

— Вот! «О преобразовании Державы», кое ты на рассмотрение давал, и коему даже Матвеев удивился, но за которое так горячо ратовал! Что поразило меня несказанно, ибо писанное тобой — есть конец боярству! — Петр Алексеевич с грохотом уронил тяжелую папку на столешницу. Пыль взвилась в лучах зимнего солнца. — Ты же сам нынче боярин?

— Вот и цени, государь, что от своего отказываюсь, да все для пущей славы державы и тебя, — сказал я.

— Ну да… Так-то оно и видится. Подписал я сие дело, — царь навис над столом, буравя меня потяжелевшим взглядом. — Но как подписал, так вмиг могу и лист тот порвать. Объясняй мне сызнова, Егор Иванович. Ибо закрались лютые сомнения в голову мою. Как это — Русь без боярской думы оставить?

Я неторопливо пододвинул к себе кожаную папку, провел ладонью по тисненому переплету. Внутри лежал не просто текст. Внутри лежал чертеж новой Империи. Той самой, которую Петр в моей истории строил мучительно, через кровь, бунты и катастрофические ошибки, учась на ходу. Я же предлагал ему готовую, выверенную аудиторским цинизмом схему.

— Сомнения — удел мыслящих, государь, — спокойно начал я, откидываясь на спинку стула. — А что до Матвеева… Тебя удивляет, почему старый боярин согласился собственноручно пустить под нож власть Боярской думы?

— Зело удивляет! — рявкнул Петр, скрестив руки на груди. — Они ж за свои привилегии, за местничество свое вцепились так, что клещами не оторвешь! Чуть что — «так деды наши сидели, так отцы постановили»! А тут Андрей Артамонович сам бумагу подписывает, где черным по белому: родовитость — в яму, чины давать по выслуге да по уму. С чего бы старому лису так под свой же корень рубить?

— С того, Петр Алексеевич, что Андрей Матвеев — человек не только старого корня, но и великого государственного ума, — я подался вперед, понизив голос. — Он прекрасно видит то же, что вижу я. И то, что должен увидеть ты. Боярская дума — это ржавый, гнилой механизм телеги, на которой мы пытаемся обогнать английские и голландские мануфактурные фрегаты. Телега развалится. А Матвеев… Матвеев предпочитает стать первым министром, канцлером в твоем новом, могучем государстве, нежели остаться последним почетным боярином на пепелище старой Руси. Он выбирает власть насущную, а не власть по праву рождения.

Петр хмыкнул, задумчиво почесывая подбородок. Это объяснение легко ложилось на его собственное, интуитивное понимание человеческой природы.

— Допустим, — кивнул царь, усаживаясь обратно. — Бояр в шею. А вместо них кого? Ты тут понаписал… Сенат. Фискалы. Черт ногу сломит в твоих иноземных словах! У нас Приказы испокон веку работают. Посольский приказ, Пушкарский, Разрядный… Чем они тебе не угодили, ревизор ты мой неугомонный?

Я вздохнул. Объяснить человеку конца семнадцатого века основы эффективного государственного менеджмента и бюрократической оптимизации было сродни попытке научить медведя высшей математике. Но этот «медведь» был гениален от природы.

Я взял со стола чистый лист толстой голландской бумаги, макнул гусиное перо в чернильницу.

— Смотри сюда, мин херц, — я нарисовал на листе большой бесформенный круг. — Вот твое государство. А вот твои Приказы.

Я начал хаотично рисовать внутри круга пересекающиеся овалы. — У тебя сейчас больше сорока Приказов. И каждый из них — это государство в государстве. Пушкарский приказ сам собирает подати со своих земель, сам судит своих людей, сам закупает медь. Поместный приказ делает то же самое со своими. Разбойный приказ лезет в дела Стрелецкого. Никто не знает, сколько в казне денег в единый момент времени! Потому что у каждого Приказа своя кубышка.

Я поднял взгляд на Петра. Он смотрел на лист не мигая.

— Если ты захочешь завтра начать большую войну, Петр Алексеевич, и спросишь: «А сколько у нас пушек, сухарей и денег?», твои дьяки будут считать полгода. И в итоге соврут. Потому что в этой мутной воде Приказов воруют так, что тебе и во сне не снилось. Воруют на закупках сукна, воруют на недовесе пороха, воруют на мертвых душах в полках.

— И что ты предлагаешь? — голос Петра стал тихим, рычащим. Он ненавидел казнокрадов до зубного скрежета, и мои слова били в самую больную точку.

— Разделение, — глаза Петра загорелись азартом хищника, почуявшего добычу. — Чтобы воровать сложнее было. Чтобы один собирал, а другой тратил.

Петр откинулся в кресле, глядя в потолок, на котором плясали отсветы от изразцовой печи. Он молчал долго, переваривая услышанное. Я не торопил его. В этот момент в его голове ломались вековые устои Московского царства и рождалась та самая Империя, ради которой я и затеял эту смертельно опасную игру.

— Гладко стелешь, Егор Иванович, — наконец произнес государь, опуская на меня потяжелевший взгляд. — На бумаге всё у тебя складно выходит. А люди? Где я тебе людей возьму для твоих Коллегий? Дьяки-то старые останутся! Те же воры, только в новые избы пересаженные.

— А для этого, Петр Алексеевич, во второй части папки лежит проект Табели о рангах, — мягко, но уверенно парировал я. — Мы сломаем местничество. Отныне чин будет даваться не за то, что твой прадед с царем на одном горшке сидел, а за личные заслуги, выслугу лет и ум. Сделаешь так, что любой смышленый дворянин, хоть из низов, если покажет рвение и пользу державе, сможет дослужиться до генерала.

— Как ты? — усмехнулся царь.

— Как я, — ответил я, хотя понимал, то это уже противоречие.

Ведь я подыматься по службе стал еще до принятия «Табеля о рангах».

Царь встал. Снова начал мерить шагами кабинет,