Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

— Размечтался, колобок… Я скорее сдохну, чем дам вам, ублюдкам… повод для гордости.

И началась уже не битва, а уличная схватка. К большому сожалению — в одну сторону, как избиение слабого в подворотне. Катерина кружила, как раненая рысь вокруг двух бронированных медведей. Пробовала атаковать по суставам, пыталась подрезать поджилки, использовала каждый чёртов камень под ногами! Но её просто изматывали, как тигрицу в запертой клетке.

Время всё шло. Пролетело полчаса.

Дыхание командующей перешло в больной хрип. Всё внутри полыхает огнём. В крови накидка и брюки, сломаны три пальца, нога вывихнута. Тут Лао подловил её на ошибке, в секунду когда ей пришлось увернуться от очередного замаха Лю, китаец вдарил ей прикладом арбалета под рёбра. Катерина охнула, согнувшись пополам. Пара рёбер — всё.

— Вот так, имперка, рачком давай! — радостно тявкнул Лао.

— Гни спину, кобылка! — поддакнул Лю и ударил алебардой плашмя.

Та врезалась Екатерине в голову. Бровь рассекло до кости, кровь моментально залила левый глаз. Она пошатнулась, всё плывёт, отмахнулась наугад саблей, но Лао уже зашёл сбоку. Из-под ложа арбалета выскочил скрытый штык. Короткий, подлый взмах у колен, и лезвие, чавкнув, перерезало сухожилие на левой ноге Лордессы.

Она упала на колено, простонав от боли. Всё. Нога не слушается, став бесполезным мясом.

— Что такое? — с довольной рожей оскалился Лю, нависая над ней, и занёс арбалет для удара.

Стиснув зубы до скрежета, Катерина плашмя вскинула клинок, блокируя удар обеими руками.

Дан!

Будто рухнула гора!

Сабля уральских умельцев лопнула на два куска. Ударная волна вывихнула командующей второе плечо. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Это конец… Она поняла — ей не победить. Ей не выжить. Сглотнув, как великий воин она просто приняла свою смерть. Понятно, что над ней будут издеваться перед тем как убить, пытать. Но именно здесь и сейчас — она приняла факт:

«Я проиграла. Впереди только смерть. Такие дела, Аркашка. Что до тебя, государь, командующая Чёрного Лебедя билась до последнего. Простите меня, солдаты, что проиграла так недостойно, но вы и сами видели, у меня не было и шанса…»

Она попробовала встать, оперевшись на обломок меча, но перерезанное сухожилие не держало. В боку что-то с присвистом втягивает воздух. Левый глаз, залитый кровью, ни черта не видит.

Лю шагнул и тяжёлым сапогом с размаху пнул её под рёбра.

— Получай, сука!

— ПХА!

Таким ударом не убивают, бьют ради унижения. Командующая завалилась на бок, падая в месиво из пыли и её же крови.

Но Лю только начал. Подхватил её за волосы и вздёрнул, заставляя снова встать на здоровое колено. Стальной рукавицей сдавил её разбитые скулы, задрав лицо к стене крепости.

— Смотри на своих щенков, сука, — прошипел он.

— Братец, и мне дай, — Лао подошёл с другой стороны. Скривил свою китайскую харю в максимальном презрении, громко втянул носом воздух, прочистил горло — так, чтобы все слышали, и густо харкнул на Катерину. Липкий мерзкий плевок прилетел ей на щеку и пополз вниз, как зелёный слизень. — Угощайся, ублюдина. Это тебе за позавчера.

— Кха-кха, — кашляла командующая, — Какой ты нежный, обидели мальчика… — и хохотнула. — Хуже бабы ха-ха-ха!

— Вот же, больная мразь, — фыркнул Лю.

— Она — варварша. — пояснил Лао и, взяв Катю за волосы, оттянул, — Вы, имперские варвары — удивительнейшие бездари, мните себя Лордами, высшей кастой, — он похлопал её по щеке. — А на деле — куски бесполезного мяса. Посмотри на себя? Ты — никто. В тебе не было смысла. Вся твоя жизнь ничтожна. Ты даже не смогла ничего сделать.

— Брат, а что может сделать собака двум тиграм? — усмехнулся Лю.

Лао хмыкнул:

— Ты прав, брат, — и снова уставился на Катю. — Мы не станем тебя убивать сейчас, русская, не мечтай. К вечеру, когда мы вырежем всю крепость, отпразднуем. Будешь раздвигать свои переломанные ноги перед каждым рядовым пехотинцем Поднебесной, пока не подохнешь. Весь твой имперский гонор утонет в твоём же дерьме. — и расхохотался.

На стенах крепости тишина. Страшная, удушливая. Такую не измерить, как не старайся. Потому что не было в этом бою никакой чести, а сейчас… сейчас вообще происходит публичное, грязное растаптывание самой сути воинской чести! И это элита⁈ Это и есть могущественные практики⁈ Почему⁈ Почему они ведут себя не как благородные победители, а как подзаборная мразь⁈

Третий ярус западной стены. Прямо на Доменом.

Рядовой Петька Терехин из третьей штурмовой был в армии всего восемь месяцев. Шесть из них он провёл на тыловом складу, перекладывая ящики. На фронт его отправили два месяца назад как пополнение в Чёрный Лебедь, и за эти дни Петька увидел столько мёртвых, сколько в родной новгородской деревне не видел за всю жизнь!

Но даже так…

ДАЖЕ ТАК ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ СЕЙЧАС ВЗРЫВАЛО ЕГО КРОВЬ! СДАВЛИВАЛО СЕРДЦЕ! ЭТО ХУЖЕ… ХУЖЕ ВСЕГО!

— Сержант, — прошептал он, не отрывая взгляда от зрелища внизу. — Сержант, так… так нельзя… Нельзя же так… Там же наша… наша Лордесса… Зачем они так…

Сержант Кузьмин, тридцать два года, три кампании за плечами, грязный, злой, молча стоял рядом с Петькой у зубца стены и не отвечал. Не было слов. А что делать — не знал. Никто не знал. Никто не поможет командующей.

Оба китайца продолжали избивать Катерину. Просто, грубо, пиная её под зад, унижая, оплёвывая, хлестая пощёчинами. Она больше не огрызалась, хрипела что-то под нос, но никто не слышал.

— П-почему они не убивают её, — снова прошептал Петька. — Почему…

Кузьмин тяжело вздохнул и наконец ответил.

— Хотят, чтоб мы смотрели, Петь.

Петька судорожно сглотнул — сжал до бела пальцы на луке:

— А мы… мы что, ничего не можем?

— Ничего. В Домене эфир не работает. Наши стрелы Лордовский контур не пробьют. Я пытался ещё в начале — пять стрел, всё без толку. Остаётся только пережить это, и умереть следом. Вряд ли нас оставят в живых.

Молодой лейтенант Голицын из петербургских аристократов, попавший на восточный фронт по личной просьбе отца, якобы проверить себя, стоял у соседнего зубца. За три недели осады из изнеженного столичного мальчика он стал совершенно другим человеком — под глазами круги, обветренные губы, охрипший голос, да и внешне прибавил лет пять.