Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

лишенный всякой веселости смешок сорвался с его губ. — Знание — это не щит, Лель. Это мишень! Яркая, жирная, мигающая неоном мишень на лбу! Чем больше знаешь, тем вкуснее кусок для этой… этой Стиралки Реальности! Вот как я, простой русский инженер, это вижу. А? Логично?

Он не оглядывался на Лейлу Белькасем, шедшую рядом чуть сзади. Она двигалась бесшумно, ее мягкие ботинки почти не издавали звука. Ее темные, спокойные глаза были прикованы к его спине, к ритму его плеч, к угловатой линии сжатой челюсти, видимой в профиль. Она слушала. Не перебивая. Позволяя потоку выплеснуться.

— А эти «мертвые боги»… — Карпов сбавил темп, его голос внезапно утратил нарочитую браваду, стал ниже, хриплее. — Помнишь тот сплющенный кораблик? На экране? Как консервную банку под катком асфальтоукладчика. Только каток этот… размером с галактику. — он сделал паузу, его шаг замедлился. Внезапная тишина в его монологе была красноречивее слов. — Я тогда подумал… — его голос стал почти шепотом, сливаясь с гулом. — … как будто Бог-ребенок, расхуярившись в истерике, наступил на свою игрушку. Хрусть. И пошел дальше. И забыл. А игрушка так и осталась лежать. Вечно сплющенная. Вечно холодная. Вечно… никчемная.

Он снова зашагал быстрее, как бы пытаясь убежать от собственной мысли. Белькасем мягко подстроилась под его ритм.

— И знаешь, что самое поганое во всей этой поебенью? — цинизм вернулся, но теперь в нем слышалась горечь, настоящая, не наигранная. — Что «русская смекалка» тут нихрена не канает. Ни паяльник, ни изолента, ни даже здоровый, матерный, душеспасительный крик. — он ударил кулаком по бедру, глухой звук потерялся в гуле. — Ты не починишь дыру в самой реальности, Лель. Не залатаешь атомарный вакуум, где раньше был осмиевый сплав. Не скрутишь проволочкой фундаментальное «ёбаное стирание»! Вот это… вот это полная, беспросветная жопка, вот что!

Он внезапно остановился, как вкопанный, возле массивной переборки с люком в технический тоннель. Его дыхание стало чаще. Он повернулся к Белькасем. Его лицо, обычно оживленное сарказмом или гримасой сосредоточенности над сломанным узлом, сейчас в тусклом свете казалось усталым до изнеможения, по-детски потерянным. Тени под глазами были глубокими, как провалы. В его глазах, обычно блестящих дерзостью или злостью, не было ни цинизма, ни бравады. Был первобытный страх. Настоящий. Голый.

— … А у тебя руки не трясутся, Лейла? — голос Карпова сорвался на хриплый, сдавленный шепот, который, однако, пробился сквозь гул ВКН-1. — Когда темно? В каюте? И этот… этот гул… — он кивнул головой в сторону стены, за которой гудел двигатель. — … он ведь не только снаружи. Он внутри головы. В костях. И иногда… иногда кажется, что он не просто гудит. Он… зовет. Зовет Его. И ты лежишь, вжимаешься в койку, слушаешь этот зов, и думаешь: «Вот щас. Щас конец». И руки… — он беззвучно поднял перед собой свои сильные, умелые руки мастера. Они заметно дрожали. — … они не слушаются. Трясутся. Как у алкаша на дне стакана.

Лейла Белькасем не бросилась утешать. Не стала говорить банальности. Она просто стояла, ее спокойное присутствие было якорем в бушующем море его страха. Она видела этот слом — циничная броня, за которой он прятался годами, дала трещину, и наружу хлынуло то, что он так тщательно подавлял: животный ужас перед непостижимым, перед абсолютным уничтожением, которое они видели собственными глазами. Шесть месяцев непрерывного бодрствования под этим гнетом сделали свое дело даже с ним.

Она сделала маленький шаг вперед, не вторгаясь в его личное пространство резко, но сокращая дистанцию. Ее движение было плавным, неугрожающим. Она мягко положила свою руку ему на предплечье, чуть выше запястья. Не как жест утешения, а как контакт. Как подтверждение реальности и присутствия здесь и сейчас.

— Трясутся, Алексей, — ее голос был тихим, спокойным, как глубокое озеро. Он звучал негромко, но пробивался сквозь гул, как луч света сквозь трещину. — У многих трясутся. У меня тоже иногда. И страх в темноте… он нормален сейчас. Мы видели то, что не должно видеть человеческое сознание. То, что ломает шаблоны.

Она посмотрела ему прямо в глаза, ее взгляд был полон понимания, но не жалости. Скорее признания общей участи.

— Твоя ярость… твой цинизм… твои шутки… — она слегка сжала его предплечье. — … они были твоей броней. Тяжелой, надежной. И она тебя защищала, да. От многого. Но сейчас, Алексей… — ее голос стал чуть настойчивее. — … сейчас она тебя душит. Как старый, ржавый панцирь. Он мешает дышать. Мешает увидеть, что ты не один в этом гудящем коридоре. Что страх — это не слабость. Это сигнал. Сигнал, что мы живы. Что мы хотим остаться живыми. Что мы боремся.

Она мягко повернула его, не отрывая руки от его предплечья, и указала взглядом на стену чуть впереди. По ней, за толстым армированным стеклом, пульсировала толстая сине-золотая жила — энергопровод, питающий ВКН-1. Свет внутри него мерцал ровно, мощно.

— Давай попробуем снять эту броню. Хоть на минуту. Не навсегда. Просто… — она снова посмотрела на него. — … почувствуй этот гул. Не как зов в бездну. А как… биение сердца. Сердца «Светлячка». Нашего дома. Который несет нас прочь. Прочь от «кладбища». — она сделала глубокий вдох, приглашая его последовать примеру не словами, а действием. — Чувствуешь вибрацию в полу? Это его пульс. Он работает. Он борется. За нас. Мы не в могиле, Алексей. Мы в коконе. Хрупком. Но летящем. Дыши. Вдох… чувствуй этот пульс под ногами… выдох… отпусти страх, пусть уходит с шумом двигателя…

Карпов не ответил. Он стоял, глядя на пульсирующую жилу энергии. Его руки все еще дрожали, но чуть меньше. Его дыхание, прерывистое и частое, начало замедляться, пытаясь синхронизироваться с глубоким, размеренным дыханием Белькасем. Он не смотрел на нее. Он смотрел на сине-золотой свет, на мерцание жизни внутри стального чрева корабля, уносившего их от поля боя мертвых богов. От дыры в реальности. От сплющенной игрушки Бога-ребенка. Гул ВКН-1 все так же заполнял все, но теперь в нем, может быть, слышался не только зов гибели, но и упорный, яростный ропот сопротивления. Первая, крошечная трещина в его броне была пробита. Долгая работа только начиналась.

* * *

Кают-компания «Светлячка» в нерабочее время напоминала склеп с приглушенным светом. Искусственно «звездное» небо на главном экране было выключено, оставив лишь матово-черную пустоту. Воздух, несмотря на усиленную рециркуляцию, казался спертым, пропитанным усталостью и невысказанным страхом. Гул ВКН-1 здесь