Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Ну вы даете, – усмехнулся Иванцов. – Тут даже в штабе армии ни о каком меде слыхом не слыхивали, а Охотники, я гляжу, лучше всех устроились…

Он тут же резко осекся, замолчал, глухо покашливая. Вспомнил, видимо, чего на самом деле нахлебались бойцы особого взвода. Санька Конюхов понял его молчание по-своему.

– Да все в порядке, тащ генерал, все по-честному! – с жаром сказал он. – Мы ему за каждый горшок меда платим столько, сколько попросит!

Иванцов махнул рукой: иди, мол. Конюхов козырнул и убежал, а двое остались сидеть за столом молча.

– Дело есть? – наконец, спросил старшина.

– Дел у нас с тобой до самой смерти хватит, – невесело улыбнулся Иванцов. – Но это потом. А сейчас, Степан, ты не поверишь, ничего особенного как раз и нету. Вышибли мы тварей отсюда, сейчас фронт дальше покатился, а у нас, стало быть, немного времени есть, чтобы выдохнуть.

– Непривычно, – старшина скупо улыбнулся. – Даже тревожно как-то.

– Ишь ты, подозрительный какой! – притворно-сурово цыкнул на него Иванцов. – Видишь же, я тоже сижу с тобой, чай пью. Значит, что? Значит, имеешь право расслабиться.

Он поглядел в холодные глаза Нефедова, вздохнул и глухо сказал:

– Это я, конечно, зря. Ты, Степан, даже сейчас, когда за столом и без оружия, все равно смотришь так, будто целишься в кого-то. Не создан ты для мирной жизни, я так полагаю.

– Спросили бы меня еще, для чего я создан, а для чего нет… – пробормотал Степан.

– Никого из нас не спрашивали. Я вот тоже – где родился, там не пригодился, – словно поставил увесистую точку Иванцов.

Замолчали. Позвякивал чем-то у своей кухни повар; потом принялся точить ножи, и вжиканье железа по камню странным образом успокаивало. Разговор снова завязался, неспешный и мирный, и тянулся так часа полтора – Нефедов трижды заваривал новую порцию травяного чая, теперь уже в собственном, помятом и закопченном жестяном чайнике.

Под вечер вернулся растерянный Конюхов. Был он притихший и молчаливо-злой, на лбу прорезалась глубокая морщина, брови сдвинулись мрачно. Крепко закусив зубами картонный мундштук папиросы, Санька курил короткими, резкими затяжками, потом бросил окурок и остервенело втоптал его в песок сапогом.

Нефедов молча глядел на него.

– Не будет меда… Точнее, будет, да не тот, который я хотел, – сказал Конюхов. – Помер пасечник.

– Как так? – удивился Нефедов. – Крепкий мужик был вроде, хоть и на деревянной ноге скакал. Всю оккупацию пережил, недавно еще хвалился, что соседской вдове предложение сделал, жениться на ней хотел… Дела-а.

– Хотел, – тускло сказал сержант, – да перехотелось.

Он помялся немного, и это не укрылось от глаз Степана.

– Ты говори уже, Саня, чего топчешься, – приказал он.

– Тут вот какое странное дело, товарищ старшина. Я после того, как узнал, что Маркелыч помер, решил сгонять еще до одной пасеки, как раз и ребята-танкачи из хозяйства Абросимова подвернулись, ехали на трофейном «цундаппе» в ту же сторону. Добрался до того бортника…

– И? – с интересом спросил генерал Иванцов, хлебая чай.

– И та же самая хреновина, товарищ генерал. Помер пасечник в одночасье, и тоже мужик-то нестарый был совсем. Жена сказала – в ночь подскочил, будто кто-то толкнул, подался на улицу, ульи проверять зачем-то, хотя сроду так не делал. Поутру проснулась – в постели его нет. Вышла на улицу, а он у самого крыльца лежит, лицо страшное, черное все, руки к сердцу прижал.

– А что странного? – отмахнулся Иванцов. – Время тяжелое, вот и надорвался, поди, мужик, сердце прихватило. Здесь люди многое пережили, не каждый сдюжит.

Генерал произнес это простецкое «сдюжит» с тяжелым вздохом, задумавшись о чем-то своем.

– Не каждый, – покладисто согласился боец. – Только я потом на третью и четвертую пасеки поехал. Понимаете, зло меня взяло – да как так-то? Неужели без меда останемся? Нет, думаю, найду! Тем более что абросимовские ребята нарисовали мне по-быстрому, где эти пасеки стоят. Ну, добрался…

Он прервался на минуту и налил себе настоя из чайника. Шумно выхлебал его, вытер мокрые губы ладонью. Нефедов слушал молча, чувствуя, как знакомые иголочки охотничьего инстинкта будто покалывают его изнутри, что-то здесь было совсем неправильно.

– Добрался, – продолжил Конюхов, – а шиш мне! Еще один пасечник, совсем молодой парень, демобилизовали по ранению, а ульи ему от батяни достались… Короче, тоже помер, и так же от сердца, в эти самые дни. А на четвертой пасеке застал я хозяйского брата – только-только с похорон вернулся он, своими руками братана в домовину положил и на погост снес. Он-то мне, конечно, меду отвалил не скупясь, да и я денег не пожалел. А впридачу он рассказал, что брат его… ну, сами понимаете.

– Так же умер? – спросил Нефедов.

– В точности. Лицо черное, страшное, руки у груди. Только на этот раз прямо у своей бани. Шел он туда к ночи, помыться, исподнее чистое в руках нес и веник под мышкой. Двух шагов не дошел.

– Интересное кино… – протянул генерал Иванцов, цепко поглядев на Степана.

– Да тут не кино, а прямо целая пьеса получается, – пожал плечами Санька. – Потому что я еще не все рассказал. Этот последний пасечник, оказывается, тоже чуть в ящик не сыграл позавчера.

– Рассказывай, – старшина Нефедов весь подобрался и сидел теперь за столом так, точно готов был через мгновение распрямиться пружиной, чтобы метнуться в погоню… вот только за кем?

– А я что? – огрызнулся Конюхов. – Виноват, тащ генерал… докладываю. В общем, ввечеру этот самый брат-пасечник у себя по хозяйству возился. Уже стемнело, тут он из сараюшки вышел – говорит: помню, мол, луна над головой круглая и здоровенная, как блин на сковородке. И будто тень какая-то наползла на нее, а потом и на него. Закружилось все, огоньки какие-то. И густейший запах меда, до тошноты, аж с ног сбивает, дохнуть не дает, просто все кругом этим медовым запахом пропиталось. Тут он сомлел и ничего больше не помнил. Только, говорит, вдруг услышал какое-то завывание, и тут же морок прошел, будто тряпку с луны сдернули. Глядит – а это кот.

– Какой кот? – не удержался Иванцов.

– Его кот, какой же еще. Здоровенный котище. Пока тут немцы были, он где-то ныкался от них, а вернулся – толще прежнего, зверюга, чисто тигр уссурийский! Ну так вот, очухался пасечник, а перед ним сидит его кот – видно, что страшно ему, шерсть распушил так, что вдвое себя шире, клыки оскалил, весь в комок собрался; и фыркает, шипит, орет дурным голосом, а сам глядит словно